Шрифт:
— Невероятно, правда?!
Инженер пожал плечами; видно было, что он разочарован результатами просмотра. Он скрестил пальцы рук.
— Будь я Кольпером, пожалел бы шляпу.
— А вы что хотели увидеть, — засмеялся я, — себя за утренним чаем?
Он холодно улыбнулся.
— Было бы интересно.
Поднявшись с места, Сергеич прошелся по неярко освещенному помещению обсерватории, мимо приборных стоек, привинченных к дюралевой переборке. Головой он едва не задевал потолок. Потрепанный комбинезон с распахнутым воротом делал его похожим на «солдата удачи»; образ дополняли ботинки на толстой рифленой подошве, с высокой шнуровкой. Вот только его сутулость все портила.
— А что, — он резко развернулся на каблуках, — в сорок восьмом году тоже наблюдался «парад звезд»?
— Ну да. И в сорок восьмом, и в тридцать шестом, и в двадцать четвертом… Система Пси Возничего очень компактная и динамичная. Какое тут огромное поле для исследований и открытий. Но самое интересное начнется, когда три звезды окажутся в противостоянии и на минимальном расстоянии одна от другой. Доктор Вайс, спасибо его уму, знал, когда отправиться в командировку!
— «О, сколько нам открытий чудных…» — продекламировал Глеб Сергеевич.
Я ответил, что открытия вовсе не исключены. Не знаю, о чем он в эту минуту думал, но на его лице я не прочел ничего.
— Нужно собраться, — пробормотал он, покачивая головой. — Транспортный корабль может прибыть со дня на день, если не возникнет непредвиденных обстоятельств.
Рассеянно кивнув, Сергеич вышел.
* * *
Я уже собирался лечь, когда услышал стук в дверь.
— Кто там? — неохотно откликнулся я.
— Коротин. Нужно поговорить.
Я вздохнул, накинул на себя банный халат и открыл дверь.
— Сергеич, знаете, сколько сейчас времени?
Инженер посмотрел на часы и, шагнув через порог, положил руку мне на плечо.
— Ничего, Вадим, я постараюсь быть кратким.
Я отступил, пропуская его в каюту.
— Трудно поверить, что всего через несколько дней вы покинете станцию навсегда, — смягчаясь, сказал я.
Мой соотечественник кивнул:
— База уже запрашивала гравитационную обстановку над планетой.
Сергеич уселся на откидной стул, заложил ногу за ногу, помолчал, собираясь с мыслями, и произнес:
— Вадим, я пришел сказать тебе, что я был на станции в сорок восьмом году.
Я стремительно повернулся к нему вместе с креслом. Одежда, висевшая на спинке, упала на пол.
— Что, простите? Что вы были…
— Я был на станции в сорок восьмом году.
Я перевел дыхание.
— Да, но… Вы никогда об этом не говорили.
— Служебная этика, дорогой.
— О чем это вы?
— Я был здесь в качестве аварийщика. У нас не принято делиться с посторонними. Мне и сейчас не хотелось бы делать это, но обстоятельства вынуждают. Ты понимаешь, что я хочу сказать.
Я кивнул:
— Хотите сообщить мне нечто важное!
— Именно! — ответил Сергеич. — Станцию разгерметизировал Кольпер.
— Как вы сказали?
Инженер повторил:
— Станцию разгерметизировал профессор Кольпер. Я не участвовал в расследовании, но мне это известно точно.
Я старался овладеть собой.
— Вы хотите сказать, что начальник экспедиции допустил трагическую оплошность, которая привела к гибели людей?
Он посмотрел на меня, помолчал и наконец ответил:
— Оплошность допустили медики, тестировавшие его на Земле.
У меня заколотилось сердце.
— Сканирование мозга, — добавил инженер, — выявило у покойного профессора маниакально-депрессивный психоз. Проболтался доктор на базе.
«Вот так та-ак», — подумал я. Мне казалось, что это сон. Я вдруг вспомнил учебник психиатрии, который листал совсем недавно, и понял то, что мог не знать Коротин.
Ремиссия! Ну конечно. Между фазами болезни возникают периоды здоровья — «светлые промежутки», которые могут длиться многие годы. Кольперу ничего не стоило обвести врачей вокруг пальца. Но почему он не лечился? Неужели только оттого, что он — КОЛЬПЕР?! Напряжение во мне достигло такой силы, что не выдержал бы ни один тензометр[2].
— Как он это сделал? — спросил я.
— Открыл наружный люк… Без скафандра.
— Куда же смотрели те, кто с ним был? — невольно вырвалось у меня.