Надо отдать им, моим коллегам, должное: людьми они оказались уживчивыми. Даже доктор Томсон, типичный холерик. Гравифизик мог легко вспылить по пустяку и тут же расхохотаться: мол, какой я осел! Доктор Вайс — наоборот — был предельно вежлив, хотя и несколько суховат. Впрочем, за этой сухостью могла скрываться застенчивость, которую мой начальник испытывал, отдавая распоряжения. Все-таки он был ученый, а не координатор-профессионал. Не стану утверждать, что мои коллеги были совершенными ангелами. Ангелы — создания эфемерные: не грохают среди ночи тяжелыми дверями и уж наверняка не оставляют в книгах в качестве закладок использованные зубочистки!

Присутствовал в нашем коллективе и еще один член — Сергеич, или Глеб Сергеевич Коротин, инженер жизнебезопасности станции. Его нам — если можно так выразиться — передала с рук на руки смена физиков, отбывавшая на Землю. По должностной инструкции, инженер ЖБС находился в подчинении у доктора Вайса как начальника экспедиции, но вообще-то не имел отношения к Институту, поскольку состоял в штате базы. По возрасту Сергеич был старше нас — ему уже приближалось к сорока. Он отработал во внеземной службе почти пятнадцать лет, и ему обещали скоро прислать с кустовой базы замену. Впрочем, Сергеич не проявлял энтузиазма по этому поводу; походило на то, что он не знал, чем займется, уйдя в отставку, и это его угнетало. Жены, детей у Сергеича не имелось. Во всяком случае, писем с Земли он не получал. Испытывал ли ветеран ностальгию? Вряд ли. Положенные ему двухмесячные отпуска он, по его же собственным словам, проводил на базе, ловя на удочку пескарей в подземных прудах. Отдых достойный интроверта. Под два метра ростом, худой и жилистый, с виду он был человеком физически очень сильным. Он всегда сутулился, словно стеснялся своего роста, отчего напоминал озабоченную болотной жизнью цаплю. Его светлые волосы рано начали редеть, ярко-голубые глаза постоянно смотрели задумчиво вниз, а под вздернутым, чисто русским носом топорщилась щеточка рыжеватых усов.

В отношении нашего меланхоличного «хранителя очага», отвечавшего за техническое состояние станции, я слегка тревожился. Может, это началось, когда я рассматривал на шлюзовой палубе бронзовую доску, установленную в память о погибших. Но то, что инженер жизнебезопасности мог целыми днями валяться в койке и почитывать беллетристику, вместо того чтобы заниматься делом (правда, я не знал, каким именно), — такое положение я не считал вполне нормальным.

Первый месяц пребывания на планете мне было неописуемо тяжело. Каждую ночь что-то выталкивало меня из сна — в эпицентр беззвучного взрыва. В последний миг, когда мне предстояло исчезнуть навсегда в пустоте, я успевал ухватиться рукой за кожаный ремень, прикрепленный к стене над койкой, и только так удержаться над бездной. Идиотизм, конечно. Дрожа от страха, я сидел в постели и прислушивался. Звенящая тишина вызывала ощущение тревоги, а приглушенные металлические звуки, раздававшиеся в ржавых недрах древнего корабля, заставляли озираться на закрытую дверь каюты. Если не считать ночей, когда я дежурил в обсерватории, кошмар повторялся регулярно, с незначительными вариациями.

Я ни с кем не делился мучительными мыслями, которые овладевали мной после тяжелых ночей. Я рылся в учебниках, ища спасения от душевной болезни. На станции имелась обширная библиотека. Чем больше я читал, тем яснее становилось, что я обречен. Паранойя — не то заболевание, с которым можно оставаться в космосе.

С кем я мог поговорить о своих переживаниях?

Я отверг мысль о том, чтобы обратиться к начальнику. Кто его знает?! Решит, действительно, что я «поймал птичку»[1], и отправит первой оказией на Землю. На его месте я медлить не стал бы. Вряд ли и доктор Томсон возьмет на себя роль психоаналитика. Мой соотечественник Коротин больше подходит для этого.

Инженер жил точно в такой же каюте, как моя. Стол и кресло у задернутого занавеской иллюминатора, вдоль стены — койка; между койкой и откидным стулом едва протиснешься, но мебель привинчивалась к стенам и полу, и передвинуть что-либо в маленьком помещении было невозможно.

Казалось, он не удивился моему визиту.

— Ну, садись, — сказал он. — Кофе?

— Нет, спасибо.

Я уселся на откидной стул, а Сергеич сел на койку, застеленную потертым одеялом. Мы немного помолчали, и я наконец выдавил:

— Знаете, мне надо с вами поговорить.

— Со мной? — Сергеич наклонил голову набок. — Интересно. О чем ты хотел поговорить, Вадим?

Я опасливо оглянулся на дверь.

— Я где-то читал, что существует «Проклятие Старых Кораблей». Я понимаю, что это звучит глупо, но хотел бы услышать мнение инженера, отвечающего за безопасность людей.

Сергеич улыбнулся.

— Это ты про меня? Боюсь, что ты ошибся в моей квалификации.

— Простите? Не понял.

— Все дело в правилах. Предусматривается, что на объекте с автономным жизнеобеспечением должен быть кто-то, способный собственноручно выполнить любой ремонт.

— Но разве это не так?

— Я здесь как дань традиции, — продолжал Сергеич. — Правила написаны еще до появления регенеров. Как известно, правила меняются не слишком часто, не то что электроника в клозетах.

Последовало минутное молчание. Я снова оглянулся на дверь.

— А что, у Кольпера на станции не было самовосстанавливающихся… м-м… устройств?

— Ах, ты вот о чем! Видишь ли… В девяноста девяти случаях из ста причина аварий на кораблях и станциях — человеческий фактор. Кольпер — не исключение.

— Этого не может быть.

— Ну почему же? Не все подробности катастроф нужно знать публике.

— Вы так считаете? — произнес я неуверенно и стал рассматривать книги на полке. Сергеич заметил, куда устремился мой взгляд, ухмыльнулся:

— Детективы. Леденящие кровь истории. Можешь почитать.

— Глеб Сергеевич, как вы объясните странные голоса и звуки на пустых палубах? Только не говорите, что я спятил.

— Ты веришь в привидения?

— Хватили!

— И думаешь, что у тебя галлюцинации?