Я отвинтил задние сиденья и забросил их в пустой кузов. За спинками водительских кресел освободилось место, достаточное для двоих. Все-таки уровень радиации здесь будет пониже. Потом мне пришло в голову, что на таком близком расстоянии сигнал рации пробьется через помеху. Я вставил разъем коммуникационного кабеля в гнездо на скафандре и начал вызывать «Геркулес», но, когда нажал кнопку приема, в наушниках раздался знакомый грохот. Да, дело в волне! Радиотелефоны скафандров работали в другом диапазоне, помех практически не было. Мы могли бы слышать друг друга, если бы не броня танка. Едва ли физики в состоянии подключить скафандры напрямую к антенне… Да и откуда им было знать, что мы здесь, рядом?

Поглощенный мыслями о том, как связаться с товарищами, я совершенно забыл о времени. Между тем белое солнце поднялось на половину диска. У меня в глазах замелькали красные отблески. В потоке льющегося в кабину света я не сразу обратил на это внимание, думая, что это аберрация в толстом стекле шлема. Но когда я приблизил шлем к отверстию смотрового люка, красный свет так и запылал.

«О, черт», — я поспешно отодвинулся. Красный отблеск стал слабее. Видимо, стекло шлема служило индикатором радиации.

Теперь, зная уже, чего нужно избегать, я прикрыл щитком смотровой люк. Красный свет исчез, но указатель прибора на панели управления показывал, что излучение, хотя и относительно слабое, проникает сквозь тонкий металл. Я понимал, что это значит. Радиация опасна не столько своей силой, сколько длительностью воздействия на организм. Если работа затянется дольше чем на час, наша спасательная экспедиция закончится плохо. Я неподвижно сидел в наглухо закрытой кабине, слушая мрачный стук собственного сердца. Это было как тиканье обратного отсчета секунд перед стартом корабля.

— Как вы там? — не выдержав, спросил я в микрофон.

— Как в сказке, — невнятно ответил Сергеич.

Я умолк. В наушниках слышался ровный гул.

«Может быть, все-таки успеет?»

Прошло пятьдесят минут. Это по часам. А если судить по напряжению моих нервов, миновала целая вечность.

— Сергеич!

— Ты можешь помолчать?

Он бормотал что-то — видимо, разговаривал сам с собой, как это делают люди во время напряженной работы. Мне же оставалось только ждать. Теряя терпение, я несколько раз в волнении открывал смотровой люк. Ослепительный диск белого солнца поднялся уже полностью. Равнина, залитая зловещим рубиновым блеском, была мертва и тиха.

— Алло, — услышал я наконец голос Сергеича. — Алло, ты слышишь меня?

— Слышу! — ответил я срывающимся голосом.

— Тащи!

Одним прыжком я очутился снаружи. Не обращая внимания на пылающий красный блеск, я, как автомат, движением обеих рук перевел рукоятки лебедки, установленной на переднем бампере.

Первым был поднят наверх доктор Вайс. Судя по всему, начальник находился без сознания. Я пока оставил его лежать на скале. Сергеич стоял внизу, ждал, когда снова опустится трос. И опять завертелся ворот лебедки, вытаскивая на уступ тяжелую связку из двух человек. Неоновая лампочка на скафандре Томсона обнадеживающе мигала в такт пульсу. Ослабив стягивающую их петлю, я помог Глебу Сергеевичу сесть в кабину. Он был явно плох и, как мне показалось, ничего не видел. Я пристегнул его ремнями к креслу и накрыл свинцовым жилетом. Потом занялся физиками. Втащил одного, затем другого в кабину и уложил позади кресел.

Из-за гравитационных возмущений подпространственный корабль прилетел только через двое суток. Все это время я не выходил из лазарета, где на гидравлических матрасах, подключенные к поддерживающим аппаратам, лежали без сознания физики. Их спасли от гибели противоударные подушки скафандров.

Погиб Сергеич. Да. Сергеич умер.

Глеб Сергеевич Коротин.

Инженер жизнебезопасности.

Когда «Спасатель» наконец прибыл, вместе с врачами с корабля сошли еще двое. Это были аварийщики, суровые, немногословные люди. Прежде чем приступить к консервации станции, Башек и Коонен — а это были именно они, старые товарищи Глеба Сергеевича, — спустились в мастерскую блокшива. Там они отбили бронзовую доску и выковали из нержавеющей стали земледельческий плуг. Да, настоящий земледельческий плуг! Только теперь я узнал, куда собирался Сергеич улететь после отставки. На один из Новых миров — землю пахать!

Аварийщики установили памятник и доску в опустевшей каюте.

В каюте, где Глеб Сергеевич провел десять лет жизни в напряженном ожидании чуда.

* * *

…Это старая пластиковая папка для хранения документов. В папке — пожелтевший от времени листок бумаги, акт санитарной проверки, подписанный доктором Э. Босховой, инспектором КОСМЕДа. Вездесущая организация, полвека назад как расформированная…

Не раз я садился к экрану, пытаясь через Мировую сеть напасть на след доктора Босховой. Безнадежное дело! Найти человека, жившего несколько десятилетий тому назад, женщину, неизвестно когда и где родившуюся (ведь есть поселения и вне Земли!), я так и не смог. В конце концов решил связаться с доктором Вайсом, с которым не виделся десять лет. После закрытия станции я оставил Институт, мало-помалу отошел от науки вообще.

Герр доктор принял меня в своем директорском кабинете. Я поздравил бывшего коллегу с повышением, после чего поведал, не вдаваясь в подробности, историю с Коротиным. Когда я закончил, космолог присвистнул и долго задумчивым взглядом смотрел в окно. Потом взял у меня папку, которую я привез с собой, и так же долго изучал скромное ее содержимое.

— Ты нашел это на станции?

Обращение на «ты» в сочетании с задумчивой серьезностью показалось мне очень странным и избавило от той застенчивости, которую я вначале испытывал, разговаривая с бывшим начальником.