5. Альянсы

Хозяин вновь сидел на троне в лунном зале, и фреска с его арканом тускло светилась за его спиной. Тикали, шелестели и журчали тысячи часов, но впасть в прежнее пассивное безразличие ему не удавалось, да и не хотелось. С трудом сдерживая нетерпеливую дрожь, он вслушивался в новости с Ожерелья Гебы.

Празднование третьего тысячелетия благополучно завершилось. Природа возрождалась, следуя примеру Осириса. Две очумевшие вконец реальности-бусинки схлопнулись, на две перекинулась жизнь. Угрюмые бородачи в чалмах расстреливали из танков затерявшиеся в горах гигантские статуи будды Шакьямуни. Арес, похоже, слишком рьяно взялся за дело. Да и слишком издалека.

Устав ждать, я вскакивал с трона и принимался бегать по лунной дорожке между колоннами, тревожа недоумевающую пыль. Раздраженные моей активностью духи попрятались в темные закоулки.

Чтобы немного остудиться, я часто выходил за ворота своего замка, плутал продуваемыми со всех сторон ущельями, пока не находил первых ступеней нисходящей хрустальной лестницы — каждый раз в новом месте. Я начинал спуск, и иногда мне по дороге попадались растерянные люди со счастливыми шальными глазами. Чтобы попасть сюда, они изгибались в немыслимых медитативных позах, вдыхали ядовитые курения, пускали в кровь всякую гадость. Они были обречены умереть после своего путешествия. И все-таки они шли. При виде их я вспоминал мужчину, тоскующего по Лилит. Она ведь садилась ему на грудь, мешая дышать, почему же он жаждал новой встречи с ней? Нет, я не понимаю людей.

Хрустальная лестница уводила меня все ниже, сквозь облака, и, когда серая пелена выпускала меня, внизу все еще были горы, но уже другие — окрашенные нежнейшими оттенками розового, красиво очерченные, основательные, покрытые сверкающими снегами и стройными высокими соснами.

Лестница спускалась к уютной долине, устроившейся между горными грядами, как в ладонях, озаренная рассветом. Так было здесь всегда, сколько я себя помню, — уже больше ста миллиардов лет. И так же, как всегда, посредине сверкает хрустальный павильон, и, как обычно, из него навстречу мне выходит человек в светлом костюме, с двумя изящными револьверами за поясом. Охранник спящей красавицы.

— Здравствуй, — спокойно говорит он. Он не называет меня по имени, никогда. Сколько я себя помню, ни по одному из моих имен.

На лице его привычные усталые морщины.

Он приглашает меня в свои комнаты, поит кофе с коньяком, говорит об оттенках утреннего неба, о тональностях тишины, о переливах птичьих трелей. О течении времени. Он лучше меня знает, что такое время. Этот павильон и он были здесь еще до моего рождения, и, страшно подумать, может быть, до появления Пта: раньше я этого у охранника не спрашивал, а теперь он говорит, что не помнит. Кто его знает, может, и вправду не помнит.

— Что самое ужасное из того, что ты видел в жизни? — спрашиваю я и сам удивляюсь, до чего трепетно ожидаю ответа.

На секунду задумавшись, он отвечает:

— Я видел, как состарилась Елена Прекрасная.

Я этого не наблюдал — как-то не задумывался даже, — но, представив, соглашаюсь.

В конце я прошу его показать мне Полину. Охранник неожиданно соглашается и ведет меня ухоженными коридорами с гобеленами на стенах.

— Раньше я боялся пускать к ней кого-нибудь: не дай бог разбудят, — говорил он. — А теперь боятся все остальные. Мы обросли бытом, нам есть что терять. Кто знает, что случится с миром, если поцеловать Полину?

Мы замерли на пороге просторной светлой спальни. Множество стрельчатых окон от пола до потолка рассеивали свет зари ажурными складками тюля. Посередине, на округлом ложе, среди смятых шелковых простыней спала девушка. Ее белокурые волосы разметались по подушке, щеки были покрыты легким румянцем. Ее грудь нежно вздымалась и опускалась. С легкими невнятными звуками она немного ворочалась, ее ресницы трепетали, готовые распахнуться, и меня вновь пробрала дрожь: ведь перед пробуждением снятся самые яркие и живые сны. И самый чуткий сон — перед пробуждением. А если вначале заснула эта девушка, а уж потом появился Пта?..

— Она в этом состоянии уже сто миллиардов лет, — я шепотом попытался успокоить самого себя.

— Это для нас, — возразил охранник. — Для нее прошли считанные секунды.

Я больше не мог смотреть, как готовятся открыться ее глаза, и, почувствовав это, охранник вывел меня наружу.

Осознание того, что светлые глаза могут распахнуться в любое мгновение, делало бессмысленными любые планы и интриги. В эти последние мгновения хотелось просто надышаться миром: горами, снегом, рассветом. И я дышал, дышал полной грудью, но секунда падала за секундой и ничего не происходило. Я удивлялся, как живет охранник? Постоянное ощущение занесенного над головой меча свело бы меня с ума. И поэтому я уходил и, поднимаясь по лестнице, приходил в себя. В конце концов, ситуация не меняется уже огромное количество лет, да и не знает никто, случится ли что-нибудь при пробуждении Полины.

Эти посещения помогали мне ждать дальше и вслушиваться в новости с Ожерелья: серии ядерных ударов по землям многочисленных желтокожих людей, геноцид индуистов, теракты с горного пояса — и недоумевать, и вновь беспокойно гулять по ущельям и изломам скал, четко контурирующимся на фоне огромного лунного диска.

А когда я вернулся, сразу почувствовал чужое присутствие. Согласно этикету, гость не показывался на глаза, пока трон был пуст. Я надменно прошествовал по лунной дорожке, опустился на сиденье, тело автоматически приняло жесткую деревянную позу. Секунда упала в неподвижность, а потом гость выступил из тени колонн в проход: тяжелые армейские ботинки, пятнистые штаны, обнаженный торс, перевитый ремнями, над мускулистыми плечами гордо вскинута пернатая голова. Лунный свет матово блеснул в круглом птичьем глазу и пробежал ручейком по стволу винтовки, которую Гор небрежно держал в левой руке.