— А при чем здесь я? — недружелюбно осведомился Сергей.

— Ваше возвращение к жизни — это часть программы исследований по стабилизации и сохранению человеческого сознания, по продлению его существования во времени. Ваш пример убедительно показал, что, в принципе, ничего невозможного в этом нет. Хотя… — Генри задумчиво умолк.

— Но почему именно я-то?

— А почему нет? — пожал плечами Генри. — Вы вполне подходящий для наших целей объект. Уж извините за такое выражение! Ваша смерть произошла в доступном нашей аппаратуре временном интервале. Плюс к этому вы не осознали того, что умерли, а в таких случаях сознание после отрыва от тела дольше сохраняет стабильную структуру.

— Ну и что? — Сергей невесело усмехнулся. — Вы удовлетворены? Теперь будете жить дольше?

— Боюсь, что нет, — вздохнул Генри, переглянувшись с Саймоном. — Видите ли, Сергей Анатольевич, существует теория, согласно которой двести лет — это действительно максимальный предел существования человека в материальном виде. Предел, как утверждают сторонники этой теории, непреодолимый. Они усматривают здесь некую аналогию с беременностью. Девятимесячное развитие плода, — Генри сделал широкий жест рукой. — Выход в новую среду существования. Точно так же после двухсотлетнего или около того пребывания сознания в материальном теле неизбежно должен произойти его переход в новое качество, в иную реальность, если можно так выразиться. И затягивать этот срок — все равно что пытаться искусственно продлить беременность. Ничего хорошего из этого не выйдет. И ваш случай, с определенной точки зрения, можно трактовать как косвенное подтверждение этой теории.

— Это как же? — удивился Сергей. — Мне-то до двухсот лет еще жить и жить!

— Субъективно, с биологической точки зрения, это действительно так, но объективно, хронологически, вам уже больше четырехсот лет. И вы, соответственно, задержались в «утробе» вдвое дольше положенного срока.

— Ерунда какая-то, — Сергей покачал головой. — Ничего не понимаю! Получается, в мое время люди переходили в иную, как вы говорите, реальность… «недоношенными», что ли?

— Повторяю, Сергей Анатольевич, пока это только теория, и в настоящее время у нее больше противников, чем сторонников. Опять-таки, пример с беременностью — это лишь грубая аналогия, прямой параллели здесь нет. Да и ваш случай, строго говоря, ничего еще не доказывает и не опровергает. Пока мы лишь в начале пути и вынуждены довольствоваться теориями и догадками.

. — Значит, я скоро умру, — подумав, подытожил Сергей. — И никакого выбора у меня на самом деле нет.

Перспектива скорой смерти поколебала его олимпийское спокойствие. Умирать, несмотря ни на что, ох как не хотелось!

— Напротив! — возразил Генри. — Выбор у вас даже шире, чем я недавно говорил. Мы можем оставить все как есть, и тогда вы действительно умрете. Или нет. Произойдет полный распад вашей нынешний личности, вы забудете свое прошлое и начнете жить с чистого листа. Теоретически такое тоже возможно.

— Вот спасибо, — пробормотал Сергей. — И чем же это лучше смерти?

— С вашей, субъективной точки зрения — ничем, — согласился Генри. — Но есть и другие варианты. Мы можем, например, поместить вас в темпоростат. Это такой аппарат, который внутри себя в несколько тысяч раз замедляет скорость временного потока. В будущем, когда наши с вами потомки найдут способ вернуть вас к полноценной жизни, они вас из него извлекут.

— Если захотят, — вставил Саймон.

— Да, — кивнул Генри. — Тут тоже существует определенный риск. Мы, например, очень редко размораживаем тех, кто в надежде на грядущее исцеление заморозил себя в двадцатом — двадцать первом веках. Технически это вполне возможно, но какой в этом смысл для нас? — Генри пожал плечами. — Хотя, возможно, в будущем все изменится…

— В общем, хрен редьки не слаще, — вздохнул Сергей.

— Есть еще один вариант. — Генри глубокомысленно поскреб макушку. — В случае полного и достаточно длительного отрыва сознания от тела в его структуре происходят необратимые изменения. Нарушается целостность того, что мы называем «человеческим разумом», рвутся связи между его составляющими — памятью, логическими функциями, эмоциональной сферой… ну и так далее. В случае СБС этот процесс начинается еще при жизни, а после смерти приводит к тому, что оторвавшееся сознание становится абсолютно недоступным для контакта с оставшимися в живых. Причины этого нам пока не ясны. Возможно, дело в том, что для нормального, по человеческим меркам, функционирования сознанию необходим постоянный поток информации, ощущение идущих от органов чувств. Известно, что при ограничении сенсорного потока в условиях, когда человек ничего не видит, не слышит и не ощущает даже веса собственного тела, работа его сознания нарушается. Чаще всего индивидуум засыпает или начинает галлюцинировать. При отрыве от тела поток сенсорной информации обрывается полностью, в сознание не поступают даже сигналы из внутренней среды организма, которые в условиях эксперимента практически невозможно…

Саймон мягко прикоснулся к плечу Генри. Тот вздрогнул и очнулся.

— Впрочем, это неважно, — согласился он, оборвав лекцию. — Важно то, что мы, как нам кажется, нашли способ сохранить структуру личности после отрыва сознания от тела. Точнее, не саму структуру, а возможность ее восстановления по желанию субъекта. Другими словами, умерший получает возможность по собственной воле восстанавливать свою прижизненную личность и вступать в контакт с ныне живущими.

— И что, были случаи контакта? — не скрывая скепсиса, поинтересовался Сергей.

— Нет, — поколебавшись, признался Генри. — Пока ни один из добровольцев на контакт не вышел. Но мы не теряем надежды.

— Получается, что, несмотря на все ваши старания, все ваши добровольцы все же умерли окончательно.

— Не обязательно, — не согласился Генри. — Возможно, они просто не хотят вступать с нами в контакт.

— А что так?

— А вы, если бы вам представилась такая возможность, захотели бы вернуться во чрево матери? К примеру, для того, чтобы рассказать другим потенциальным новорожденным о том, что их ждет после рождения.