— Ты чиво? — спросил сержант. Незнакомец был выше его на голову.

— А ты чиво? — откликнулся блондин.

— На хрен с дороги!

— Отпусти ее.

— Отпустить? Да ты кто таков ваше? Эта ж ведьма! — Теперь сержант чуть не подпрыгивал, будто задиристый петух.

Глаза Аниты сами собой распахнулись, подбородок приподнялся.

— Уходи, путник! — сказала она и поняла, что голос прозвучал так, как если бы она произнесла: «Иди ко мне».

— А ты молчи! — зазвенев цепью, толстяк обернулся к ней.

Блондин шагнул вперед, и сержант толкнул его в грудь. Вернее, попытался, потому что здоровяк перехватил руку (пленнице показалось, что он сделал это машинально), вывернул и дернул так, что сержант, выпустив конец цепи, полетел на мостовую. Другие конвоиры закричали, и какое-то время вокруг замершей Аниты мелькали кулаки и раздавались вопли. Никто не успел вытащить оружие — противники стояли почти вплотную друг к другу, драка началась и закончилась быстро.

Вскоре стражники валялись на мостовой и стонали, а блондин возвышался над ними, растерянно хлопая голубыми глазами, — кажется, он только сейчас понял, что произошло.

Сержант встал на четвереньки, покрутил головой и нашарил висящую на шнурке сигнальную дуду.

— Беги! — крикнула незнакомцу Анита, оглядываясь. Справа сплошные высокие заборы, а слева, между двумя домами, ограда в половину человеческого роста. — Топай отсюда! Сейчас другие появятся…

Сержант засвистел на всю улицу. Стражники поднимались. Блондин наконец сообразил, что к чему: схватил Аниту в охапку и сиганул через ограду.

В полутемном сарае-развалюхе он. поставил Аниту на ноги. После бешеной гонки, когда здоровяк, прижимая ее к себе, петлял по дворам и перемахивал через изгороди, голова слегка кружилась. Анита, покачнувшись, боком привалилась к непрошеному спасителю.

— Пенек! Чурбан! — простонала она, тяжело дыша.

— Чиво? — удивился он. — Я ж тибе спас.

Она поморщилась и сказала:

— Ладно, теперь уж что. Тебя как звать?

— Тремлоу. Шон Тремлоу. — Он взял ее за плечи и повернул спиной к себе.

— Э! Ты чего делаешь?

— Так эта… ошейник сынять…

— И как ты собираешься его сни…

На ошейнике спереди была петля, а сзади — две дужки и замок. Анита качнулась, когда Шон дернул его и с хрустом сломал. Потом прошуршал меч, и разрезанные веревки упали с ее рук.

Даже имя у него было мужественное. Когда Шон Тремлоу, бросив сломанный ошейник на пол, вновь встал перед ней и окинул взглядом с ног до головы, у Аниты слегка задрожали колени. Она быстро заговорила, пытаясь скрыть смущение:

— Ну, спасибо тебе. Смельчак выискался. Шон, говоришь? А я — Анита. Анита Бенсай, так меня зовут. Что ты делаешь в Пер-Амбое, Шон Тремлоу?

Они стояли рядом, глядя друг на друга, для чего Аните пришлось задрать голову вверх — ее макушка едва доставала до его груди. Шон сунул меч в ножны, почесал шрам на подбородке и развел руками.

— Хожу вот, — промямлил он.

Так и есть, решила она, умом мы не блещем, да! Но зато…

— Тута турнир скоро должон быть, вот я и… А эти… — он махнул рукой куда-то за спину, — чиво они тебя схватили?

— Ну… — Анита обошла Тремлоу по кругу, искоса разглядывая его. — Решили, что я ведьма. А в Пер-Амбое теперь правит Валдо Мосин — слышал ведь про такого? — и он ведьм сюда не пускает, а тех, кто попадает к нему, он… Ну, ты знаешь — всякие ведь слухи ходят…

«Слишком много говорю, — решила она, — да еще и голос дрожит. Надо успокоиться…»

— Ты чернявая, — заявил Шон. — Потому с ведьмой спутамши.

Он медленно поднял руку, вновь почесал подбородок, глянул по сторонам и шумно вздохнул. На мужественном лице отразилась внутренняя борьба. Анита поняла: до Тремлоу тоже наконец дошло, что они стоят в таком располагающем к любезностям месте, как заброшенный сарай, полный соломы… Она попятилась было, но Шон, что-то проворчав, одной рукой обхватил ее за талию, а второй за плечи и притянул к себе.

В первое мгновение Анита обмякла, повисла на его руках, сложив губы сердечком и чуть ли не поджав ноги, но потом чувство долга взяло вверх — она заорала, несколько раз ударила его кулаками по плечам, уперлась в грудь и оттолкнула.

— Отвали!

— А чиво? — засопел Шон и отступил.

Обиделся, надо же. Чувствуя, что коленки опять дрожат, а в низу живота тепло и даже вроде как сладко, она оправила платье. Грудь ее тяжело вздымалась.

— Ты ж сама… — Шон, ссутулившись, отвернулся.

— Что, что я сама?

— Сама… так сатрела…

— Как я смотрела? Ничего я не… — Она замолчала. Ну да, смотрела. Ей даже стало жалко Шона — он сейчас напоминал медведя, перед которым сначала поставили кадушку с медом, а когда он вознамерился сунуть внутрь морду, убрали. — Ну ладно, Шон Тремлоу, не сердись.