Поначалу он подозревал, что ему что-то такое подмешивают в пищу. Что-то типа тех же транквилизаторов, о которых он уже слышал. Когда он напрямик спросил об этом у Саймона, тот рассмеялся и уверил Сергея, что тот ошибается. Сергей поверил. Саймону сложно было не поверить. Он стал для Сергея кем-то вроде ангела-хранителя. Присутствие Саймона успокаивало, а когда его долго не было рядом, Сергея начинали одолевать хандра и странное беспокойство.

Постепенно Сергей стал замечать, что перемены, которые он в себе ощущал, не ограничиваются только лишь прибавлением спокойствия и проявлением странной отстраненности от происходящего. Воспоминания о двадцать первом веке, поначалу яркие и живые, стали тускнеть и меркнуть, превращаясь в набор обрывочных сведений, не имевших, казалось, к Сергею никакого отношения. Вот это уже было действительно странно и неприятно. Неприятно потому, что, проснувшись однажды утром, Сергей понял вдруг, что не просто забывает свою прошлую жизнь — вместе с ней он забывал самого себя.

Когда Сергей поделился своими опасениями с Саймоном, тот нахмурился, но ничего не сказал. А на следующее утро Саймон заявился в гостиничный номер Сергея в сопровождении того самого молодого человека, который присутствовал при первом пробуждении Сергея в будущем. Бесцеремонно плюхнувшись в кресло, гость окинул Сергея оценивающим взглядом и предложил:

— Поговорим?

— Это Генри Брамс, — представил говоруна Саймон. — Руководитель нашего проекта.

Сергей вежливо кивнул. Молодость руководителя его совершенно не удивила. В этом мире, где люди жили по двести лет и меняли тела как перчатки, определение возраста на глазок было делом совершенно безнадежным. И если Саймону в его нынешнем теле на вид было лет сорок (а на самом деле шестьдесят четыре), то «молодому» руководителю вполне могло перевалить и за сто и за сто пятьдесят.

— Саймон передавал мне, что вы неоднократно выражали желание узнать, как и зачем попали в наше время, — без предисловий начал руководитель. — Полагаю, сейчас наступил самый подходящий момент для объяснений. Вы готовы меня выслушать?

Сергей еще раз кивнул и в следующие полчаса узнал о себе массу нового.

Как он и предполагал, никакого путешествия на машине времени не было. В своем родном двадцать первом веке он попросту умер. Погиб в автокатастрофе. И спустя четыреста лет его вернули к жизни точно так же, как возвращали к ней доисторических динозавров. Точнее говоря, так вернули к жизни его тело. С сознанием все было гораздо сложнее. Помогая друг другу подбирать слова попроще, Генри и Саймон попытались как смогли ознакомить Сергея с передовыми направлениями и чаяниями современной им науки. Вышло у них, с точки зрения Сергея, не очень. Единственное, что он понял, — его сознание каким-то образом перехватили на пути в Мир Иной и, выдернув его из прошлого в настоящее, поместили в свежевыращенную копию старого тела.

Слушая, Сергей с каким-то равнодушным удивлением отмечал, что воспринимает эту дикую историю скорее как занимательное повествование из жизни постороннего человека, чем как нечто относящееся напрямую к нему лично. Он был совершенно спокоен и даже почти не удивлен.

— Ну, как он? — Генри глянул на Саймона. — Сильно волнуется?

Саймон покачал головой с выражением крайнего сожаления на лице.

— Плохо… — вздохнул Генри.

— Что «плохо»? — счел нужным поинтересоваться Сергей.

— Плохо, что вы так спокойно восприняли мой рассказ.

— Да я вообще в последнее время стал каким-то очень уж спокойным, — заметил Сергей. — Сам себе удивляюсь.

— Мы оберегали вас от излишних волнений, чтобы дать время сознанию как следует укрепиться в новом теле. Все-таки для вас это процесс новый и непривычный… Саймон у нас прекрасный психотерапевт, он все время находился рядом и, скажем так, корректно контролировал вашу эмоциональную сферу, сдерживая проявления негативных эмоций.

— Ясно, — буркнул Сергей, а про себя без особой, впрочем, злости подумал: «Вот сволочь».

— Это было необходимо хотя бы потому, что мы совершенно не представляли, как вы будете реагировать на новую для себя ситуацию. Вы у нас первый удачный эксперимент.

— Были и другие?

— Были, — нимало не смутившись, признался Генри. — Но вы первый, кто пришел в сознание после переноса.

— А что стало с остальными? — мрачно осведомился Сергей.

— Скажем так: мертвее, чем были, они не стали. — Генри внимательно посмотрел на Сергея. — Я вижу, вас покоробили мои слова. Что ж, вполне возможно, с точки зрения морали четырехсотлетней давности мы поступаем не очень этично, проводя такие эксперименты над людьми без их согласия. Но сейчас мы смотрим на эти вещи несколько иначе. Видимо, шире и свободнее. Единственное, чего мы избегаем в своих экспериментах, — это отнимать у человека свободу выбора.

— И какой же выбор был у меня? — угрюмо спросил Сергей.

— В своем времени — никакого. Там вы умерли. А здесь у вас есть выбор. Вы можете умереть или продолжать жить.

— Так что плохого в том, что я спокоен? — после паузы спросил Сергей.

— Плохо то, что вы сохраняете спокойствие без помощи Саймона. Вкупе с теми симптомами, о которых вы ему вчера рассказали, у вас наблюдаются классические признаки ранней стадии СБС — Синдрома Беспричинной Смерти.

— Час от часу не легче, — пробормотал Сергей.

— Я объяснил вам, как вы сюда попали, но не успел сказать, зачем вы здесь оказались, — продолжил Генри. — Скажите, Сергей Анатольевич, вас не удивляет, что мы живем по двести лет?

— Удивляет, — буркнул Сергей. — В мое время и до ста-то редко кто доживал.

— Я не о том, — отмахнулся Генри. — Вас не удивляет, что мы живем так мало? Теперь, когда между нами и бессмертием уже не стоит телесная дряхлость, мы все равно редко доживаем даже до двухсот двадцати. Сегодня средний срок жизни человека составляет сто семьдесят лет. Независимо от того, насколько часто он меняет тела и в каких именно телах живет — в естественных или искусственных. В наше время основной причиной смертности является уже упомянутый мной СБС. На рубеже своего двухсотлетия человеческая личность без всяких видимых причин начинает распадаться. Появляются нарушения в структуре памяти, резко снижается эмоциональный тонус, пропадает интерес к жизни, и в финале — смерть, как пишут в медзаключениях, «в результате естественного отрыва сознания от тела». Все, — Генри развел руками. — Складывается впечатление, что двухсотлетний жизненный срок — это предел, отмеренный человеку какими-то высшими силами. Нас, сами понимаете, такое положение дел не слишком устраивает. Нам, по крайней мере, хочется знать, действительно ли это так. Проще говоря, мы хотим узнать, что такое смерть.