— Акушер установил, что, несмотря на шок, перенесенный матерью, кровообращение в матке не нарушено. Плод выглядит вполне жизнеспособным. Однако с физиологической точки зрения смерть мозга матери не влияет на развитие плода.

Николя был в растерянности, он ничего не понимал. Когда он вытер влажные глаза, врач попросил его сесть, так как его пальцы дрожали.

Родители Одры последовали его примеру, тоже взволнованные, оставив пустое место между собой и полицейским.
– Невозможно извлечь плод сразу, — продолжил их собеседник, — он не жизнеспособен. Большой недоношенный ребенок рождается между 28-й и 32-й неделей беременности.

И даже на этом сроке риск осложнений у новорожденных очень высок. Плод, о котором мы говорим, находится всего на двадцать четвертой неделе. Если мы хотим дать ему шанс, нам придется искусственно поддерживать жизнь матери в течение почти двух месяцев, чтобы пережить период крайней недоношенности.

Все происходило слишком быстро для Николя. Речь шла о родах, о недоношенности, в то время как Одра была где-то там, подключенная к аппаратам...

— Ежегодно в мире бывают очень редкие случаи, когда при определенных условиях и в соответствии с законодательством соответствующих стран принимаются такие меры. Но это очень сложный процесс, требующий значительных технических ресурсов и очень тяжелый для медицинского персонала, который должен быть на месте круглосуточно. Не говоря уже о том, что попытка выносить ребенка, который никогда не увидит свою мать, психологически очень тяжела. Нужно также иметь в виду, что в любой момент состояние г-жи Спик может ухудшиться, сердце может остановиться без предупреждения, плод может пострадать, каждый день — это новая борьба...

Николя не мог представить себе, что происходит. Ребенок, выходящий из утробы матери, которая с медицинской точки зрения считается мертвой. Сцена, которая бросает вызов здравому смыслу, как и законам природы. Сцена, которая бросает вызов самой смерти.

— Вот почему я созову комитет по этике больницы.

Мне нужно организовать коллегиальную процедуру, чтобы справиться с этой нетипичной ситуацией, с которой мы здесь никогда не сталкивались. Я знаю, что это сложно, очень сложно для вас, родителей, для вас, партнера и будущего отца, но мне нужно принять решение. Решение, которое будет основано на мнении указанного комитета и также учтет вашу позицию по этому вопросу.

— О каком решении вы говорите? — спросил Кристиан Спик, вставая.

— Речь идет о выборе между двумя вариантами: прекратить лечение, как нам позволяет закон, или попытаться всеми силами довести беременность до конца, с учетом, повторяю, всех технических и психологических сложностей, которые это влечет за собой.

Нам нужно будет очень точно оценить преимущества и риски для каждого конкретного случая.

Преимущество. Риск. Вот чем теперь сводилась жизнь Одры. Лицо ее отца выражало неизмеримую тревогу. Он сделал три шага, затем вернулся к врачу.

— Я хочу увидеть свою дочь.

— Я тоже хочу ее увидеть, — потребовал Николя, тоже выпрямляясь.

Доктор Корнель спрятал руки в карманах халата.

— Хорошо, но, пожалуйста, по одному. Необходимо соблюдать санитарные ограничения.

— Мы ее родители, черт возьми!

— Я знаю, и мне очень жаль. Но я не могу нарушить правила в отделении интенсивной терапии, где борются за жизнь пациентов, находящихся между жизнью и смертью.

Все эти процедуры были крайне негуманными. Этот проклятый Covid создавал ситуации, когда больные умирали в одиночестве, когда люди не могли даже похоронить своих близких в достойных условиях. А теперь Одра... Кристиан Спик знаком показал жене, что он пойдет первым. Николя не стал мешаться, у него не было на это сил, но он окликнул врача, прежде чем тот отошел:

— Доктор... Ребенок... Вы знаете, девочка это или мальчик?

— Да. Мальчик.

Когда оба мужчины исчезли за распахнутой дверью, Николя уединился в нише возле лифта. Мальчик. Это был мальчик. Это должен был быть самый счастливый день в его жизни.

Он разрыдался.

Для Одры надежды нет, она в бессознательном состоянии.

Речь идет о том, чтобы отключить ее от аппаратов. Больше я ничего не знаю.

Это настоящий кошмар...

— Месье?

Франк поднял глаза от телефона. Женщина, которая встретила его у входа в музей слепков больницы Сен-Луи, стояла перед ним, неподвижная, как цапля. Он не заметил, как она вернулась. Он сунул телефон в карман, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

— Мистер Оппенгеймер ждет вас наверху.

В начале дня Шарко тяжелым и медленным шагом вошел на красный ковер лестницы, окруженный строгими портретами десятков выдающихся врачей. По дороге он перечитал каждое слово из SMS Люси. Необратимая кома. Одра собиралась покинуть их. Навсегда. Николя снова переживет тот ад, который он пережил после исчезновения Камиллы. Еще хуже. В десять раз хуже. Потому что судьба на него нацелилась, и адская спираль снова закрутилась. Потому что он не увидит своего ребенка. Полицейский почувствовал, как червь ненависти грызет его изнутри. Ему следовало самому толкнуть этого ублюдка Фермона под поезд. Теперь он был бессилен. Бесполезен. Что бы он ни делал, он никогда не сможет вернуть Одру. Никогда.

Он почти отступил назад, войдя в огромный зал с деревянными стенами, где в витринах были выставлены около пяти тысяч восковых слепков. Искаженные страданием лица, пораженные самыми ужасными кожными заболеваниями, пристально смотрели на него. Угревая сыпь, экзема, волчанка, псориаз... Галерея ужасов была настолько реалистична, что Шарко казалось, будто он стоит перед настоящими людьми.

Деформированные рты кричали. Глаза, отяжеленные кистами, гнойниками и бугорками всех видов, выражали чистый ужас.
– Это самая большая коллекция дерматологических восковых моделей в мире, с 1992 года внесенная в список исторических памятников, - — пояснил Арман Оппенгеймер, подойдя к нему.