— Слушаюсь, господин полковник, — кивнул Миша.

— Ещё одна мысль, — сказал я. — Для чего преступникам понадобилось превращать убитого в скелет? Если они хотели затруднить опознание, то почему оставили одежду и подбросили часы в карман? Что-то здесь не сходится.

— Это я могу вам объяснить, — кивнул Зотов. — Давайте-ка отойдём в сторонку.

Мы с ним отошли, и Никита Михайлович понизил голос:

— Вы же разговаривали с его величеством, Александр Васильевич? Император объяснил вам, чем Аладушкин занимался в Министерстве иностранных дел?

— Да, — кивнул я.

— Кто-то очень хочет сорвать переговоры с Пруссией, — хмуро продолжил Никита Михайлович. — Этот скелет подкинули не просто так. Преступники хотели, чтобы мы его нашли и опознали. Это угроза, господин Тайновидец.

— Вам виднее, насколько эта версия похожа на правду, — не стал спорить я. — Давайте заглянем в ювелирную лавку Жадова.

— Зачем? — изумился Никита Михайлович. — Сын владельца уже всё рассказал полицейскому следователю.

— Задняя дверь лавки выходит в этот двор, — улыбнулся я. — Кроме того, я просто хочу поздороваться.

В ювелирной лавке оказались сразу оба владельца — банкир Григорий Павлович Жадов и его сын Сергей. Не успели мы войти, как Григорий Павлович набросился на Зотова:

— Я так и знал, что вы вернётесь, чтобы донимать моего сына расспросами! Имейте в виду, он ни в чём не виноват.

Тут он заметил меня и немного смягчился.

— Доброе утро, Александр Васильевич.

— Доброе утро, — улыбнулся я. — Это я предложил Никите Михайловичу снова заглянуть к вам. Хочу сам услышать рассказ о том, как бродяга пытался продать часы.

— Он вошёл, когда других посетителей не было, — пожал плечами Сергей Жадов. — Видно, специально слонялся возле двери, выжидая подходящий момент. Сразу достал часы и предложил мне их купить за бесценок. С первого взгляда было понятно, что часы он где-то украл. Так что покупать их я, конечно, не собирался.

— Жадовы не торгуют крадеными вещами, — вмешался Григорий Павлович.

— Не мешайте, — хмуро сказал Зотов.

Банкир не остался в долгу и метнул в Никиту Михайловича испепеляющий взгляд.

— Я сразу же послал зов городовым, — продолжал Сергей. — И не сомневался, что они появятся через несколько минут. Всё-таки наша лавка находится в центре Столицы, в двух шагах отсюда Императорский дворец. А сам тем временем сделал вид, что разглядываю часы. Открыл крышку и увидел гравировку.

— Сейчас часы стоят, — вспомнил я. — Вы не пытались их завести?

— Я только сделал вид, что завожу часы, — улыбнулся Сергей Жадов. — А сам решил оставить всё как есть. Я подумал, что время на часах может оказаться важным для следствия. Мало ли, где бродяга взял эти часы?

— Мы всегда сотрудничаем с полицией! — снова вмешался Григорий Павлович. — И, несмотря на это, порой приходится терпеть от представителей закона такое!

Он выразительно посмотрел на Зотова.

— Что вам приходится терпеть? — не выдержал Никита Михайлович.

— А вы не помните? — тут же набросился на него Жадов. — Вы несколько дней держали моего сына в камере, хотя он сразу сказал, что ни в чём не виноват! И если бы Александр Васильевич не выяснил, что мою лавку ограбили кладовики, возможно, вы бы попытались упечь моего сына на каторгу!

Они сцепились не на шутку, и я уже приготовился их разнимать. Но Сергей Жадов вдруг перегнулся через прилавок.

— Александр Васильевич, у меня есть для вас очень важная новость, — шепнул он, — но я не хочу, чтобы об этом знал кто-нибудь ещё.

— Понимаю, — кивнул я. — Когда будем уходить, я задержусь.

Я заметил в витрине золотые серьги с вставками из тёмного янтаря и громко попросил:

— Сергей Григорьевич, покажите мне, пожалуйста, эти серьги.

— Конечно, — улыбнулся младший Жадов.

Он открыл витрину и достал серьги. Я положил украшение на ладонь и посмотрел на свет. В тёмном янтаре при свете магических ламп играли золотистые искорки.

Пожалуй, эти серьги отлично подойдут Лизе.

— Я возьму их, — кивнул я. — Сергей Григорьевич, подберите к ним подходящий футляр. Имейте в виду, это подарок.

— Александр Васильевич, нам пора ехать в управление, — позвал меня Зотов.

Он наконец-то закончил ссориться с банкиром, но в голосе Никиты Михайловича ещё слышалось раздражение.