— Гнилой Мост, — сказала она, и голос её был таким, каким бывает голос у человека, который шёл три дня без еды и воды и говорит последние слова, прежде чем упасть. — Мы из Гнилого Моста. Нас было сорок три.

Тридцать один.

Разница между «было» и «есть».

Бран посмотрел на меня. Я посмотрел на Кирену. Кирена посмотрела на Аскера, который уже стоял у перил, скрестив руки на груди, и его лицо в свете факела было неподвижным и жёстким.

— Карантин, — сказал я. — Тот же протокол. За стену не пускать, лекарства через калитку. Горт, воды и бульона на двенадцать порций. Бран, шатёр из запасных шкур, южная сторона, подальше от лагеря Вейлы.

Люди начали двигаться. Механизм, который мы выстроили за последние дни, работал: каждый знал свою роль, каждый знал порядок действий. Карантин для новых беженцев, триаж через «Эхо», распределение ресурсов.

Но я не двигался — стоял на стене и смотрел на мужчину на носилках.

Я сканировал его тело, и то, что увидел, не укладывалось ни в одну из категорий, к которым привык.

Ожоги на руках не были ожогами — это следы Кровяной Жилы. Кто-то погрузил руки этого человека в чистую, неразбавленную субстанцию подземной Жилы, и субстанция выжгла ткани, как кислота выжигает металл. Такое невозможно пережить без сильной культивации. Мембраны клеток лопаются, белки денатурируют, кровь в капиллярах вскипает.

А этот человек был Нулевой — ни следа культивации. Обычное тело, обычная кровь. И он жив.

Но не это заставило меня стиснуть перила до побелевших костяшек.

На его ладонях, под слоем обожжённой, мёртвой кожи, «Эхо» различало рисунок — тонкий, точный, выжженный субстанцией с хирургической аккуратностью, которая не могла быть случайной. Три луча, расходящиеся из одного центра под углом в сто двадцать градусов каждый.

Символ Наро.

Выжженный на живой плоти, как клеймо.

Мужчина лежал неподвижно. Его глаза открыты — широкие, немигающие, направленные в закрытое ветвями небо, и в этих глазах было выражение человека, который видел что-то такое, от чего слова отказывались работать. Он не стонал, не просил помощи, не звал — просто лежал и смотрел вверх, и когда свет факела упал на его лицо, губы дрогнули, но ни одного звука не вышло.

— Как его зовут? — спросил я женщину.

— Ферг, — ответила она. — Кузнец. Он пошёл к Жиле три дня назад, искал чистую воду. Вернулся вот таким. Не говорит, не ест, только смотрит.

— Что он видел?

Женщина посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, от чего мне стало холодно, несмотря на тёплую ночь.

— Не знаю, он не рассказал. Только когда мы его нашли, он стоял по колено в воде у выхода Жилы. Руки в воде. И улыбался.

Я перевёл взгляд на носилки, на обожжённые руки и на символ, выжженный на ладонях.

Три луча. Сто двадцать градусов.

Наро. Реликт. Жила. И теперь этот кузнец из деревни, которая должна была быть мёртвой, с клеймом мёртвого лекаря на живых руках.

Связь, которую не понимал. Узор, который не мог прочитать. Но Рубцовый Узел в груди вибрировал тихо и настойчиво, как вибрирует телефон с входящим вызовом, и где-то на глубине двадцати метров, в камере с окаменевшими корнями, бордовый камень размером с кулак сделал два удара подряд, вместо обычного одного.

Рассвет полз по верхушкам деревьев, окрашивая кроны в бледный цвет. Новый день, пять склянок серебряного экстракта, и человек с символом мертвеца на руках, который улыбался, стоя по колено в том, что убивало всех остальных.

Я спустился со стены и пошёл к мастерской. Нужно варить бульон, считать дозы, составлять протоколы — делать то, что умел, пока мир вокруг продолжал подбрасывать загадки, на которые у меня не было ответов.

Я закрыл дверь мастерской, зажёг лампу и начал работать.

Я стоял на стене в предрассветных сумерках, когда кристаллы в Кроне ещё не переключились на дневной режим и Подлесок лежал в густой синеве, из которой проступали только контуры шатров и тусклые огоньки дежурных костров. Развернул «Эхо» веером, как делал каждое утро последнюю неделю, и позволил ему растечься по трём лагерям, цепляясь за каждое бьющееся сердце в радиусе двухсот метров.

Восемьдесят семь — столько же, сколько вчера. Никто не умер за ночь, и это само по себе было маленьким чудом, к которому я не имел привычки привыкать.

Начал с лагеря Кейна.

Мива: пульс восемьдесят два, ровный, с той уверенной периодичностью, которую в прошлой жизни я видел на мониторах пациентов, прошедших кризис. Температура в норме, во всяком случае, «Эхо» не показывало очагов воспаления.

Рядом с девочкой на расстеленных шкурах лежал Кейн. Его рука обнимала свёрток с младенцем, и даже во сне хватка была крепкой. Грудной ребёнок дышал мелко и часто, сердце частило на сто двадцать — нормальная частота для новорождённого.