И на самом пределе досягаемости нашёл его.

Капилляр.

Тонкий, как нитка. Диаметром в полтора-два миллиметра. Окаменевший, как все остатки древней Жилы на этой глубине: стенки минерализованы, просвет заполнен кристаллизованным осадком, функциональная ёмкость на уровне ноля. Мёртвый сосуд, принадлежавший корневой системе Виридис Максимус, который рос здесь до великого пожара.

Вот только внутри него было движение.

Я задержал дыхание и сосредоточил «Эхо» на капилляре, выжимая из навыка каждый процент разрешения. Контуры проявились медленно, как фотография в проявочной ванне: стенки капилляра, осадок, и среди осадка почти неразличимая полоска жидкости.

Кровяная субстанция Жилы — тусклая, разбавленная, с плотностью в двадцать-тридцать раз ниже, чем в живой Жиле, которую я видел в расщелине.

АНОМАЛИЯ: витальная активность

в мёртвом капилляре Жилы.

Глубина: 7.8 м.

Направление потока: юг -> север

(от расщелины к деревне).

Плотность субстанции: 3 % от нормы

живой Жилы.

Скорость: 0.2 м/час.

Двадцать два часа назад стоял в камере с окаменевшими корнями на двадцатиметровой глубине и выдавил три капли серебряного сока на бордовый камень. Реликт впитал их мгновенно, как губка впитывает воду, и его пульс на мгновение ускорился.

Я накормил спящего, и спящий ответил.

Отправил субстанцию по мёртвым сосудам, которые не работали двести лет, как сердце отправляет кровь по артериям после долгой остановки. Субстанция пробивала себе путь через окаменевший осадок, растворяла кристаллы, расширяла просвет капилляра и двигалась на север.

Ко мне.

Я лежал на крыше и слушал два пульса.

Капилляр под Пепельным Корнем нёс первые капли жизни через двести лет смерти.

Если субстанция дойдёт до поверхности, эффект будет… я не мог предсказать, каким. Может, Кровяной Мох на грядке Горта начнёт расти быстрее. Может, тысячелистник в теплице даст два урожая в неделю вместо одного. Может, воздух вокруг мастерской станет чуть теплее, чуть гуще, пропитанный той медной нотой, которую я чувствовал в расщелине. А может, субстанция привлечёт хищников, мицелий, внимание Стражей — всё то, что было бы хуже голода и нехватки серебра.

Наро знал. Четырнадцать лет он ходил к расщелине раз в неделю, кормил Реликт, поддерживал баланс и молчал. Ни слова старосте, ни слова деревне. Потому что знал: некоторые вещи нельзя объяснить людям, которые живут от урожая до урожая и от Волны до Волны. Нельзя сказать: «Под вашими домами спит нечто древнее, чем этот лес, и я кормлю его серебром, чтобы оно не проснулось голодным».

Или, может быть, чтобы оно проснулось сытым.

«Не будить. Кормить. Ждать».

Наро ждал четырнадцать лет, потом умер от Мора, не передав знания, и его терпение стало моей проблемой.

Глубинный Пульс ударил снова. Субстанция текла по мёртвому капилляру со скоростью двадцать сантиметров в час. До поверхности семь метров и восемьсот миллиметров. При текущей скорости — около тридцать девять часов.

Через полтора дня Жила под Пепельным Корнем выйдет на уровень корневой системы деревьев, и всё, что растёт в деревне и вокруг неё, почувствует её присутствие.

Я закрыл глаза.

Жила под Пепельным Корнем просыпалась, и я не знал, радоваться этому или бояться.

Утренний обход начался с того, что я насчитал восемьдесят семь пульсов и понял, что один из них не доживёт до заката.

Кристаллы в Кроне ещё не переключились на дневной режим, и Подлесок лежал в синеватых предрассветных сумерках, когда я развернул «Эхо» с северного участка стены. Веер прошёл по трём лагерям привычным маршрутом: от палаток Кейна на востоке через центральный шатёр Вейлы к южному расположению беженцев из Гнилого Моста.

Потом я добрался до южного лагеря, и тепло кончилось.

Нийя сидела у затухающего костра. «Эхо» рисовало её аорту с такой детальностью, что я мог пересчитать каждую нить мицелия, вросшую в среднюю оболочку сосуда. Их было больше, чем вчера. Паразит не просто жил в стенке, а замещал её, выедая мышечные клетки и заполняя пустоты собственной тканью — рыхлой, пористой, не способной выдерживать давление крови. При каждом ударе сердца аорта расширялась, и на пике систолы «Эхо» фиксировало то, от чего у меня холодело внутри — микроскопическую трещину в стенке, которая раскрывалась на доли миллиметра и тут же схлопывалась обратно, как трещина на плотине, которая пока держит.

Пока.

Грудная девочка лежала у неё на руках. Мальчик лет трёх спал рядом на расстеленной шкуре, подтянув колени к животу.

Я отвёл взгляд.

Старик был рядом, в трёх шагах от Нийи, под навесом из двух шкур, натянутых на колья. Двусторонняя окклюзия почечных артерий. Почки отказывали. «Эхо» показывало отёчную ткань, застойную кровь, медленно нарастающую интоксикацию. Без гемодиализа, которого в этом мире не существовало, ему оставались сутки. Может, двое, если организм окажется упрямее прогноза.