Я закрыл глаза и позволил себе думать не как алхимик, а как хирург. Девочка с мицелием в перикарде. Серебряный экстракт маркирует мицелий для лейкоцитов и запускает иммунный ответ. Каменный Корень — нечто другое. Он не маркирует и не убивает — он стабилизирует. Минеральные гликозиды укрепляют клеточные мембраны, субстанция Жилы поддерживает витальный тонус, а ритмическая вибрация — это кардиостабилизатор, естественный пейсмейкер, навязывающий правильный ритм.

Если мицелий сжимает перикард, а Каменный Корень стабилизирует ритм и укрепляет мембраны — это не лечение. Это поддерживающая терапия, как аппарат жизнеобеспечения в реанимации: не лечит болезнь, но не даёт пациенту умереть, пока не найдётся лечение.

ГИПОТЕЗА: Каменный Корень как

кардиостабилизатор.

Теоретическая эффективность: 30–40%

(значительно ниже серебряного экстракта).

Но: может замедлить прогрессию

красной стадии на 48–72 часа.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: не испытан.

Побочные эффекты неизвестны.

Рекомендация: микродоза + наблюдение.

Я взял стебель, разрезал пополам, положил половинку на ладонь и пустил контактный нагрев. Сорок пять градусов, одна минута. Стебель размягчился, выпустил жидкость — мутноватую, с минеральным привкусом и тёплым, чуть сладковатым запахом, который напомнил мне запах глубины расщелины — тот самый медный оттенок Жилы, разбавленный до гомеопатической дозы.

Пять капель. Я собрал их в склянку, запечатал смолой и пометил углём: «КК-1, микродоза, тест».

Вышел из мастерской. Ночной воздух был прохладный, с запахом дыма и чего-то лесного, что я до сих пор не мог назвать. На стене стоял дозорный — один из зелёных Брана с самодельным копьём и выражением хронической усталости на лице. Я прошёл мимо, спустился по лестнице, подошёл к воротам.

— Кейн, — позвал я через щель.

Голос ответил через секунду, ровный и бодрый, как голос человека, который не спал уже очень давно, но научился притворяться, что спит:

— Здесь.

— Подойди.

Шаги, шорох ткани, и в щели между створками появилось лицо мужчины.

— Девочка, — сказал я. — Как она?

— Дышит. — Он помолчал. — Мелко, быстро. Руки холодные.

Периферический вазоспазм. Сердце не справлялось с нагрузкой и отключало конечности, чтобы сохранить ресурс для мозга и внутренних органов. Стандартная картина декомпенсации при сдавлении перикарда.

— У меня есть кое-что новое. Замедлит болезнь, может, на два-три дня. Побочные эффекты неизвестны, потому что средство не испытано. Я не стану скрывать: это риск.

Кейн смотрел на меня через щель. Я видел, как двигаются мышцы его лица, — медленно, тяжело, как у человека, который перебирает варианты и понимает, что вариантов осталось два: рискнуть или ждать.

— Что будет, если не давать?

— Без серебряного экстракта у неё останутся лишь сутки. Сердце не справится.

— А если давать?

— Если сработает, то трое суток. За это время я добуду серебро.

Кейн протянул руку через щель. Ладонь была широкая, с мозолями и царапинами, и она не дрожала.

— Давай.

Я передал склянку. Объяснил: три капли на язык каждые четыре часа. Если пульс выше ста двадцати — прекратить. Если дыхание станет ровнее и руки потеплеют, значит, работает.

— Я не усну, — сказал Кейн. — Посчитаю каждый удар.

Он ушёл в темноту, к своему костру, к девочке на куртке. Я стоял у ворот и слушал, как стихают его шаги, и думал о том, что этот человек нёс чужого ребёнка четыре дня через мёртвый лес, и ни разу, ни единого раза за всё время, что я его знал, не спросил: «Зачем?»

Наверное, потому что знал ответ или потому что ответ не имел значения.

…

Крыша мастерской. Привычное место.

Глубинный Пульс пришёл в час, когда кристаллы перешли в ночной режим и стали тёмно-синими.

Я переключил «Эхо» на загон. Двое выздоравливающих красных спали. Лайна дремала на табуретке, голова на груди.

И девочка-ретранслятор сидела на подстилке.

Она не спала, как и предыдущие ночи, когда произносила слова, которые не могла знать. Но сегодня она не говорила — она рисовала.

Я спустился по лестнице, прошёл через двор и подошёл к загону. Решётка деревянная, с просветами в ладонь. Через них видел девочку в свете масляной лампы, которую Лайна оставила у стены.

Она рисовала углём на полу медленно, уверенно, с точностью, которая невозможна для ребёнка её возраста, даже если бы она была здорова, даже если бы её мозг не был наполовину оккупирован мицелиальным коконом. Линии ровные, углы точные, и рисунок разворачивался под её пальцами, как чертёж.

Вертикальная линия от верха до низа: ствол. От ствола вниз, разветвляющиеся корни, толстые у основания, тонкие на концах, расходящиеся веером, уходящие в нижнюю половину рисунка. Под корнями горизонтальные волнистые линии: слои породы. И в самом низу, под всеми линиями, круг — небольшой, аккуратный, с точкой в центре. И от точки три луча, расходящиеся под равными углами, каждый одной длины, каждый направлен наружу.