Пулемет грохотал в темноте, судя по вспышкам поворачиваясь вслед за бегущей тенью.

Из-под купола полетели прочь выбитые пулями оконные стекла.

Пулемет замолк, только с металлическим звоном сыпались гильзы в газоприемный ящик.

— Попал? — выкрикнул Степка сквозь пороховой дым?

— Не вижу! — крикнул я в ответ. — Дайте свет!

Надеюсь он никого из наших тут не изрешетил….

Появился свет. Это доктор Штирц раскочегарил свой докторский ночник. Потом Вака запалил светильник на стене.

Все были целы, на ногах и вооружены. Все озирались. Кроме нас в круглой зале под зодиакальным куполом никого не было. Задувал ветер в выбитое окно.

— Ищите! — выкрикнул я. — Я в кого-то попал! Ищите! Кровь, следы, что угодно!

Искали долго и не могли ничего найти. Обыскали весь купол, выглянули во все окна. Дверь на лестницу оставалась запертой, какой я ее и оставил. Впрочем, я и не думал, что она взламывала дверь.

Эта тварь пришла за нами снаружи и ушла по крыше обратно, через выбитое окно, других путей не было.

Найду и убью, суку. Найду и убью.

И мы продолжали искать. Искать хоть что-то, постепенно уставая, теряя настойчивость и запал.

А потом Вака нашел лапу. Длинную, мосластую, когтитстую мохнатую лапу, отрубленную моим мечом.

Она лежала снаружи на черепице купола.

— Ищите! — воодушевленно приказал я. — Ищите, она где-то рядом! С таким увечьем она далеко не уйдет!

Вот теперь мы загоним и убьём эту нечистую тварь!

— Я лапу не сразу заметил, — объяснил Вака. — Потому, как тварь по краю купола убегала, и вся кровь вниз во двор улетела. Лапа, видать, на тонком клоке кожи болталась. А как тварюка вниз прыгнула, там деревья внизу есть подходящие, высокие, лапа-то и зацепилась за черепицу и совсем оторвалась.

Точно. Прав ты, Вака. Как есть, прав. Так, похоже, и было. Я тварь достал в темноте, и теперь она внизу. Спрыгнула вниз. Надеюсь, переломала себе еще и ноги, хотя это вряд ли. Но следы найдутся, и мы её найдем.

Сын певицы горящими глазами следил за нами всеми разом. О да, парень, смотри внимательно, такого блокбастера тебе больше нигде не покажут!

— Все за мной! — приказал я, опирая двуручный меч плоскостью лезвия на плечо.

Я сбросил засов с двери и рванул вниз по спиральной лестнице. Все остальные с грохотом мчались следом.

Мы ещё не спустились до конца, а я уже слышал, что внизу дела идут ой как неладно.

По дворцу разносился дикий крик, вопль, истерика:

— Царь ранен!

Вот дерьмо! Не уследили!

Мы гурьбой скатились по лестнице, выскочили на первый этаж. Конечно, о преследовании твари уже не могло быть и речи. Степка, бледный как смерть, бросился к дверям царской опочивальни, прикрытой бронзовым рядом из шести телохранителей, образовавших непреодолимую стену из круглых щитов, с грозно просунутыми над щитами стальными остриями копий.

— Стоять! — крикнул их старший из-под бронзовой маски на лице. — Никому хода нет!

— Я брат царя! — выкрикнул Степка.

— Никому! — отрезал старший. — Приказ царя!

— Что это за приказ такой?! — заорал Степка.

Надо его успокоить. Едва же на их копья не бросился, балбес.

— Такой, который я жизнью обязан выполнить, — прорычал из-под шлема телохранитель.

Ну, понятно, этот не пропустит. Костьми ляжет, а не пропустит.

Вот же блин! Вот какой все-таки молодой Валент идиот! Нарвался таки! Влез не в свое дело! Аж руки опускаются с таким царем. Вот кто его просил бросаться одному на раненую тварь? Решил подвигом блеснуть перед всем честным народом? Вот нашелся же герой народного эпоса!

Могу понять, но не могу простить. Что теперь мы делать будем? Как сильно она его изувечила? А если вдруг помрет? Кто мне тогда заплатит?

Степка не находил себе места, он метался вдоль строя:

— Я должен пройти! — крикнул он.

— Нет! — отрезал телохранитель.

— Он там умирает, может быть! — прокричал мне Степка. — Они его убивают прямо сейчас!

Блин. А это кстати тоже рабочий вариант, если не голимая паранойя. Хотя, какого черта? Какая там рана должна быть, что нам нельзя показать живого царя? Мы тут булки мнем, а мне там работодателя-благодетеля может уже табакеркой по черепу от всего на свете излечивают, чтоб значит больше ничем и не болел никогда.