— Спасибо.

Мы пошли в обратную сторону к избе рыбака, и я задала вопрос, который мучил меня:

— Скажи, Кирилл, может, я чего не понимаю. Вы ведь монахи, а тех разбойников убили без жалости. Разве вам это не грех?

— Не грех. Эту шайку уже давно по лесам ищут. Воевода про них уже не раз сокрушался. Они уже кучу людей погубили за год-то.

— Но вы же монахи, вы молиться должны…

— Молимся. Одно другому не мешает. Здесь же, в монастыре на Соловках, в основном бывшие воины и обитают. Настоятель с удовольствием берет их в общину.

— Неужели? — удивилась я.

— Места лихие, граница со шведами рядом. Если нападут, то мы сами им отпор и дадим. У нас монастырь словно крепость. И пушки имеются, да и сами мы вояки бывалые. Потому что защищать нас некому. Помощи с Москвы точно не дождаться. Да и местные знают, что если что, могут к нам в обитель бежать при опасности. Мы же на замки запрём монастырский наш, никто нас не возьмет. Можем до года осаду держать.

Я с интересом слушала Черкасова, думая, что Соловецкий монастырь — это типа монастырь боевых монахов, которые точно были нужны в этих диких краях. И неудивительно, что все промыслы, слюдяные и солевые, здесь им подчинялись. Они наверняка и оберегали их от всяческого шведского вторжения.

— А как вы оказались там, в лесу? — спросила я.

— От воеводы ехали. Отвозили ему мешок денег, что сторговал и выручил за последний месяц наш монастырь. С таким добром только вооружёнными и ездить, а то прибьют по дороге. Теперь он деньги те в Москву с обозом со стрельцами отправит, в казну царскую.

— Ясно.

Я промолчала, посмотрела на Кирилла. Он тоже замолчал. Отчего в этот миг в его взгляде я заметила что-то прежнее: ласковое и жадное. Мне стало не по себе.

— И давно ты здесь монах?

— Третий месяц уж пошёл, — ответил Черкасов, тихо вздыхая.

— Понятно.

— Тяжко мне было без тебя, Марфа. А как твой холоп сказал, что муж твой жив и ты с ним уехала, вообще тошно стало.

Я промолчала, понимая, что Кирилл, похоже, сильно любил меня, оттого и страдал, когда я пропала.

— Ничего не хотелось. Хоть в петлю лезь. Мой отец надоумил, послал сюда грехи замаливать. Ну, чтобы легче стало. Ведь много чего нехорошего я творил на службе царской.

— И что? Стало легче?

— Да. Здесь всё по-другому. Настоящее какое-то, чистое. Ни вранья, ни грызни, как на царском дворе. Не за что биться. Дело исполняй, что в послушание тебе дано, да душу свою слушай. Даже молиться можешь, когда душе потреба, а не когда велят. Здешние монастырские порядки мне очень нравятся.

— Это хорошо, Кирилл.

Я улыбнулась и положила ладонь ему на локоть. Он вдруг замер и тут же быстро отошел от меня, словно испугался чего-то.

— Что дальше делать надумала, Марфа? — спросил Черкасов.

— Как Федор поправится и поговорит с вашим настоятелем, в Новгород обратно поедем.

— Понятно. Бог в помощь.

Обратно в монастырь Кирилл ушел спустя полчаса, а я еще немного постояла у берега холодного моря. Помолилась своими словами о Федоре, смотря в небесную высь.

Ночью нас с хозяевами разбудил громкий стук в дверь. Рыбак Аникий бросился отворять засов.

Вошёл Черкасов, все в той же неизменной черной рясе, и прямо с порога мрачно произнес:

— Он умирает, Марфа. Тебя зовёт.

— Что? — всполошилась я, быстро спускаясь с полатей и накидывая платок на плечи. — Ты же сказал, что утром ему лучше стало.

— Да, было, но то оказалась предсмертная агония у боярина. Бывает так. Иногда перед кончиной. Собирайся по-быстрому. Отведу тебя в монастырь.

— Но мне же туда нельзя.

— Игумен разрешил, в виде исключения, жена ты все же. И дочку, если хочешь, тоже бери. Только быстрее, Адашев вот-вот помрёт, боюсь, не успеем. А я обещал ему, что приведу тебя, Марфа.

— Наташенька лучше здесь останется, — сказала я, быстро натягивая на длинную рубашку, свое платье.

— Матюшка, а с тобой! Хотю батюшку глядеть! — тут же с полатей заголосила малышка, торопливо спускаясь.

Спустя четверть часа мы с Наташей уже со всех ног неслись по узкой тропке в сторону монастыря. Кирилл сразу же проводил нас в дальнюю келью. Здесь горела лампада под иконой Спасителя, а сбоку лежал Федор на узкой койке. Он не двигался, и я в ужасе взглянула на него, едва мы вошли.