А после я собиралась отправиться в Москву к царю, чтобы отдать в дар карту и подтвердить мое владение этой усадьбой и двумя деревнями как жене покойного боярина Адашева.

В усадьбе оказалось множество неотложных дел: и с провиантом, и с подготовкой к посевным работам, да и другие заботы.

В общем, первые месяцы по приезде домой я была занята хозяйственными делами усадьбы и деревень по самую макушку.

В тот вечер я была в спальне детей. Укладывала их спать сама, няню Агриппину отпустила на пару дней к родне в деревню. Еще три месяца назад, по возвращению в Новгород, я первым делом отыскала мою верную Агриппину и попросила снова служить у меня. Она с радостью согласилась.

Сегодня вечером мы с детьми ходили в баньку, потому, распаренные и разомлевшие, они быстро уснули. Я же вернулась в свою спальню около десяти вечера. Решила немного позаполнять хозяйственные книги. Надо было внести в них последние сведения о сборе урожая, и о прибылях после торговли на ярмарке. За последние дни все не было времени на это.

Я только присела за стол, открыв книгу, как в спальню постучались. Заглянул Потап и доложил:

— Марфа Даниловна, там приезжий. Больно жаждет говорить с тобой.

— В такой час? — удивилась я, совсем не слышала, что на двор кто-то приехал. — Поздно уже, Потап. Гони его прочь. Утром пусть приходит.

— Это боярин Черкасов, — как-то заговорщически сообщил мне Потап. — Он мне три рубля серебром дал. Не могу я прогнать его. Отработать должен ему.

— Кирилл Юрьевич?

— Он самый.

Я не понимала, как Кирилл оказался в Новгороде. Ведь при расставании в Карелии, четыре месяца назад, он не собирался покидать монастырь на Соловках. Я подумала, что случилось что-то нехорошее, раз он приехал так внезапно.

— Странно, — протянула я задумчиво. — Ну так и быть. Сейчас выйду к нему в зеленую светлицу. Пусть подождет.

Когда я вышла к Кириллу, то сразу отметила его богатый наряд: белый длинный кафтан, подпоясанный вышитым золотом кушаком, высокую шапку, подбитую по контуру собольим мехом. Одет он был не как монах, и это немного смутило меня.

— Доброго здравия, боярыня, — сказал Черкасов, чуть подходя ко мне.

— Здравствуй, Кирилл Юрьевич. Рада видеть тебя.

— И ты смотрю, в добром здравии, Марфа Даниловна.

Улыбка чуть тронула его губы, а его жадный взгляд как-то странно горел, поглощая меня. Я вмиг смутилась. Кирилл смотрел на меня сейчас, как и прежде, когда я ходила в его невестах.

— Зачем пожаловал?

— Увидеть тебя хотел, проведать. Почти три месяца не виделись. Знаю, что грамоту венчальную ты снова выправила, Марфа.

— Да. Подьячий сердечный попался, быстро все бумаги сделал, и свидетелям поверил. Так что теперь я законная владелица всего, как вдова боярина. Царский стольник мне бумагу о том подписал, что я и мой сын — наследники боярина Адашева.

— Отрадно слышать о том, Марфа.

— Только вот к царю на аудиенцию попасть не могу, чтобы карту со слюдой вручить. Через других не хочу передавать. А его думный дьяк никак не пускает меня к государю. Говорит, что Иван Васильевич сильно занят.

— С этим я попытаюсь тебе помочь. Теперь я снова при царе-батюшке служу, главный мечник у него.

— Вот как? Но разве в мечники теперь берут монахов? — удивилась я.

Кирилл как-то странно улыбнулся и произнес:

— Не был я никогда монахом, Марфа.

— Как же так? Но ведь ты носил рясу, и я думала...

— Послушником при монастыре жил много месяцев. Все думал, принимать постриг али нет. Игумен Герман требовал, чтобы полгода думали, а если после этого послушник готов к вечному служению Богу, тогда и обряд совершает.

— Значит, ты не был готов и потому вернулся на царскую службу?

— Да. Разве мог я остаться в монастыре, зная, что ты теперь свободна? На первой же исповеди игумен все понял, и велел мне хорошенько подумать, что я делаю. Ведь ему нужны искренние, радеющие за монастырскую жизнь иноки, а я только о тебе и помышлял. Потому настоятель и благословил меня вернуться в мирскую жизнь.

— Понятно.

— Я вот чего пришёл, Марфа. Прости, но дольше ждать невмоготу мне, — он сглотнул ком в горле и, сжимая в руке богато вышитую шапку, глухо произнёс: — Люблю я тебя, как и прежде, а может, даже ещё сильнее. Хочу в жены тебя снова звать. Пойдёшь за меня, голубка моя ясноокая?

Я отчего-то сразу догадалась, зачем он пришёл теперь, едва он сказал, что не был монахом. Его пламенный взгляд был слишком красноречив.

Ожидая моего ответа, Черкасов приблизился ко мне вплотную. Достал из кармана некую небольшую драгоценность и протянул мне.