— ЧТО МУЖЧИНАМ НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬ! — кричит она.

— ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ЭТОГО НЕ ЗНАЮ? — кричит он в ответ.

Они смотрят друг на друга в яростном отчаянии. Потом Луиза смотрит вдоль путей и моргает — полная сожаления.

— Я не хотела, чтобы ты потерял картину, — шепчет она.

— Я знаю, — шепчет он.

Вот они и стоят на перроне — двое сломанных кукол, лица в слезах. Ладно, Луиза готова это признать: идея, может, была не совсем гениальной. Но всё шло хорошо — до тех пор, пока она не услышала, как поезд уходит со станции. Она вышла, пробежала через турникет и вниз по ступенькам, прошмыгнула мимо мужчин у машины и ушла по дороге в темноту. Но там остановилась — всего на несколько минут. Послушать, как поезд уйдёт. Это было глупо — но быть глупой это по-человечески. А сегодня она была особенно по-человечески. Ей нужно было потерять надежду. Услышать, как поезд уходит, — чтобы знать: слишком поздно передумывать. Потому что она никогда никого не бросала. И не знает, умеет ли. Но быть брошенной? В этом она мирового класса.

Но она не услышала звука поезда. Вместо этого услышала, как Тед кричит её имя, потом услышала, как он зовёт на помощь, — и вот они стоят на краю перрона, а расстояние между ними и картиной растёт со скоростью больше ста шестидесяти километров в час. Так что нет, это был не идеальный чёртов план. Совсем не идеальный.

— Если бы я знала, что нельзя оставить тебя одного даже на пять минут без того, чтобы тебя не избили до полусмерти, я бы заперла тебя в туалете перед уходом, — бормочет Луиза.

— Десять, — угрюмо отвечает Тед.

— Что?

— Тебя не было десять минут, — настаивает он.

Она вырывает смех — нехотя, тихо, как скрип двери. Потом протягивает ему кое-что.

— Вот.

Это очки Теда. В самом разгаре безумия и насилия на дороге она увидела что-то блеснувшее на земле, бросила трубу и подобрала их.

— Спасибо, — говорит Тед.

— Ну, не стоит, они, наверное, поцарапаны и сломаны, я… — начинает она, но он качает головой.

— Нет, я имею в виду… спасибо, что вернулась. Я… думал, что умру.

Она смотрит на перрон и прячет чувство за оскорблением — как всегда.

— А. Ну ладно. Эти очки тебе идут. В них меньше видно твоё лицо.

Он начинает поправлять скотч на оправе и отвечает:

— Тебе идёт этот смех. Рад, что им не удалось его отнять.

— Кому?

— Всем, кто пытался.

Она смотрит ему в глаза — очень коротко. Может, думает сказать что-то умное. Или что-то честное. Но вместо этого они слышат голоса с другого конца перрона. И вдруг у ступеней появляются лица двух молодых людей. Рука одного бессильно висит — сломана. Но в другой — металлическая труба. Взгляд у него уже почти нечеловеческий. Они с приятелем больше не грабители. Они охотники.

— Беги! — отрезает Луиза.

— Куда? — задыхается Тед.

— ТУДА! — кричит она и прыгает на рельсы.

Прежде чем Тед успевает подумать, он уже хромает следом.

Тед прочитал столько книг с описанием того, что страх делает с человеческим телом, — но всегда раздражался из-за базового допущения: страх описывается как что-то ненормальное. Будто мы не должны бояться всё время.

Когда тебя преследуют, мозг немедленно перенаправляет энергию туда, где она важнее всего, — как резервный генератор при отключении электричества. Части, отвечающие за логическое мышление и стратегическое планирование, отключаются. Миллион мыслей фильтруется в одну: выживание. Когда Тед нервничает, у него немеет нос — вот почему он так часто надевает и снимает очки, делает вид, что протирает их: страх меняет кровоток, а сердце снабжает сначала самые большие мышцы. Когда тебя преследуют, руки холодеют, а пищеварительная система отключается, чтобы сэкономить энергию. Может показаться удивительным, что тело биологически готово к чему-то такому маловероятному, как погоня, — но, конечно, всё наоборот. Именно для этого мы и созданы. На протяжении всего нашего существования мы были в бегах: сначала от диких животных, потом — друг от друга.

— БЕГИ! — кричит Луиза, пока Тед хромает по рельсам.

Она перепрыгивает через маленький заборчик на другой стороне — будто его нет. Тед с трудом перелезает через него и рвёт брюки о колючую проволоку. Приземляется с грохотом рядом с ней — в тот момент, когда появляется другой поезд. На несколько блаженных секунд он образует стену между ними и мужчинами на перроне. Но когда поезд с рёвом проносится в нескольких метрах и земля дрожит, Тед сжимается, будто его вот-вот снова ударят. В какой-то момент тело больше не выдерживает — ни страха, ни бегства. Он закрывает глаза и хочет только спать. Луиза не позволяет.

— ИДЁМ! — требует она, дёргая за грязный пиджак. — Они возьмут машину и объедут станцию, погонятся с другой стороны. Надо спрятаться!

Они соскальзывают по травяному откосу к маленькой площади и пустой стоянке. Луиза отчаянно ищет укрытие — бросается к густым кустам и заталкивает Теда прямо в них. Вскоре видны фары машины, медленно приближающейся. Где-то вдали лает собака.

Тед не может вспомнить момента в жизни, когда бы не думал о смерти. Мозг такая странная вещь. Скорчившись в кустах с запахом земли в ноздрях и лаем собак в ушах, он вспоминает похороны отца двадцать пять лет назад. Служитель в церкви был краток — некоторые могли бы назвать это даже «несентиментальным». На самом деле, наверное, всё наоборот. Достаточно было бы одной ноты органа, одного рыдания, малейшего изменения воздуха — и каждый в рядах рассыпался бы на миллиард осколков. То, что служитель сказал так мало, было актом милосердия: его аудитория не могла вынести ни на грамм больше. Горе — роскошь для тех, кому живётся легче.

Было начало июля. Ночью над городом прошла гроза, и дождь остался холодным занавесом. После похорон взрослые торопились к машинам, сгорбившись. Единственный, кто остался в церкви, был Тед. Никто не заметил, что его нет, — потому что его никогда не замечали. Как ниточка на одежде, шутил когда-то Йоар: можно проходить целый день и вдруг заметить — о! Когда же она там появилась?

Мама Теда не сказала ни слова, когда вернулась из больницы в ту ночь, когда умер отец. Брат каждое утро сидел перед пустыми банками пива на пианино, но ничего не играл. Единственное, что он сказал Теду до похорон: «Мы не должны плакать. Нужно быть сильными — ради мамы». Тед пообещал. Они с братом сидели в первом ряду и были тем, чем, как им казалось, должны быть мужчины: сильными и молчаливыми.