Странные вещи помнишь из детства. Но, пожалуй, ещё страннее то, что забываешь. Когда думаешь о детских летних каникулах — кажется, солнце светило всегда. В ностальгии нет ни ветра, ни дождя.

В конце жизни художника, когда ему было тридцать девять и он знал, что сорока не достигнет, он часто шептал имя Йоара, просыпаясь. Во сне он говорил о птицах и остром соусе, о краденых велосипедах и тележках из супермаркета, несущихся с крутых горок, — за эти воспоминания цеплялся его мозг. Но иногда Тед видел, как друг плывёт во сне — будто ищет что-то в море, — и порой художник вдруг кричал в темноту: «Где Али? Где Али?»

Странно, как нас обманывает память. Теду было двенадцать, когда он встретил Йоара и художника, — почти подросток. Но жизни до них он почти не помнил. Больше года у них не было никого, кроме друг друга. Но это не то, как Тед помнит то время. В его памяти их всегда было четверо.

Двадцать пять лет назад друзья всегда кричали «ЗДЕСЬ!» друг другу, когда выныривали из воды. Они бежали по пирсу и прыгали в море в разные стороны — в темноту. Там, внизу, они были одни: отчаянно молотили руками в глубине, пока их тонкие тела тяжелели, будто невидимые когти тянули их вниз. Потом, так же необъяснимо каждый раз, когти вдруг отпускали — и они взмывали к поверхности. «ЗДЕСЬ!» — кричал первый, как только открывал глаза навстречу небу и воздух достигал лёгких. «ЗДЕСЬ!» — кричал следующий. «ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ!» — кричали все. Зимой, когда солнце ещё не вставало, когда они шли в школу, они делали то же самое на перекрёстке: «ЗДЕСЬ!» — кричали они между домами, ещё не видя друг друга в темноте. «ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ!»

Четыре голоса. Йоара, потом художника, потом Теда. Но первым — её.

Тем летом, когда им исполнялось пятнадцать, на следующее утро после того, как Йоар лежал без сна с ножом в руке, слушая ключ в замке, его друзья ждали его на перекрёстке, пока солнце не поднялось высоко. Но он не появился. Отец был в ту ночь пьян как никогда — и беззащитен. Он и замок-то не смог бы открыть, даже не будь он заперт. Йоар лежал в кровати с ножом в руке и ненавистью в сердце — час за часом.

На следующее утро его друзья сидели на траве у перекрёстка, ждали, сколько могли, потом пошли к его дому. Уже издали они увидели жестяной горшок за его окном. Окно было открыто, ветер играл с геранью и лавандой. Друзья остановились на улице, смотрели на его окно — не решаясь позвать по имени. Дружба особенная штука, когда ты подросток: чувствуешь кожей, когда что-то не так.

— Здесь, — вдруг тихо произнёс голос в дверях.

Взгляды друзей удивлённо скользнули с окна на дверь. В ней стоял Йоар — с землёй на пальцах, в помятой рубашке. Отец оказался пьянее обычного и вообще не пришёл домой — напарник по работе уложил его на диван у себя. Утром мать заглянула в комнату Йоара и увидела, что сын лежит, не спит. Когда она сказала ему, что отец не вернулся, — она увидела в его глазах не облегчение. Кое-что куда более страшное: разочарование. Она увидела темноту в его глазах и сжатые кулаки — и заметила, что окно приоткрыто. Ножа она не нашла. Ей это было не нужно: быть матерью — тоже особенная штука: чувствуешь кожей, когда что-то не так.

— Маме взбрело в голову, что нужно срочно пересадить все растения в квартире, пришлось помогать, — объяснил Йоар друзьям.

Те, конечно, видели, что он что-то скрывает, — но трудно найти правильные слова в четырнадцать лет. Поэтому сказали единственное, что было:

— Здесь.

— Здесь, — улыбнулся Йоар.

Когда они пошли к пирсу, он так крепко держал лямки рюкзака, что костяшки побелели: именно там теперь лежал нож. Он понял, что не может убить отца, пока дома мать: она была слишком подозрительна. Нужен другой план. Тед шёл рядом — несчастный, чувствующий боль друга, но бессильный что-то сделать. Вместо этого Тед сделал кое-что совсем неожиданное: рассмешил. Мимо пробежала белка и скрылась на дереве, и Тед крикнул:

— Артишок!

Если бы вы слышали, как засмеялись его друзья, — никогда бы не догадались, над чем. Но более освобождающего хохота эти улицы никогда не слыхали. Потому что когда Тед в двенадцать лет познакомился с Йоаром и художником, он почти не решался говорить — всегда так боялся произнести слова неправильно. Он был ребёнком иммигрантов: уехал слишком маленьким, чтобы свободно говорить на старом языке, но достаточно большим, чтобы акцент в новом навсегда остался заметным. Он привык к тому, что когда слышал смех других детей — обычно смеялись над ним. Но Йоар и художник смеялись иначе — без злобы. И впервые с ними Тед решился болтать. Для ребёнка не было большей защиты.

Однажды он рассказал им, что новый язык давался ему так трудно, что он научился читать только в десять лет. До этого всё было хаосом согласных. Старший брат обманул его: сказал, что слово «белка» — это «артишок». Несколько лет, когда Тед видел пушистого зверька в парке, он думал: «Артишок». Первый раз, оказавшись с мамой в супермаркете уже после того, как научился читать, он прочёл «Сердца артишоков» на банке и не посмел открыть рот. Просто пошёл домой с мыслью, что люди в этой стране — самые жестокие в мире.

Его друзья попадали от смеха, когда он рассказывал это в двенадцать лет. Теперь, в четырнадцать, смеялись ещё громче.

— Когда я был маленьким, я убедил маму, что люди с аллергией на шерсть не могут есть киви, — захихикал Йоар, а когда остальные совсем перестали дышать, добавил: — Она до сих пор в это верит!

Его смех долетел домой, до открытого окна, в квартиру. Мать стояла там с землёй на руках и улыбалась от уха до уха. Быть родителем так странно: вся боль наших детей принадлежит нам. Но и радость тоже.