Он достиг дна в тридцать семь. Однажды ночью был так пьян, что едва не утонул в собственной ванной — один в квартире, окружённый прекрасными молчащими вещами. Вот тогда Тед и переехал к нему — хотя ненавидел поездки и смертельно боялся больших городов. Взял поезд, сославшись на дороговизну самолётов. Но первое, что художник прошептал ему на ухо, когда Тед переступил порог, было: «Трус!»

Тед огрызнулся: «Знаешь, что говорят о шмелях? Что они не должны уметь летать? Люди тоже не должны!»

Художник засмеялся. Тед тоже. Ни тот ни другой давно этого не делали. Тед планировал остаться на короткое время — оно растянулось на остаток жизни художника. Сначала оба притворялись, что это ради Теда — что ему нужен был отпуск. Но на самом деле художнику нужен был дом. А дом — это храп Теда в темноте. Как в детстве, в подвале.

С того дня до последнего художник не был ни несчастным, ни слишком счастливым — просто всем, что между этим: спокойным, в безопасности, довольным. Всем, о чём может мечтать человек. Они хихикали, танцевали, готовили еду, читали друг другу поэзию вслух. Это продолжалось несколько месяцев — горстку мгновений, вечность. Потом художник заболел, и Тед остался. За двадцать пять лет дружбы они жили вместе только четыре года: два — подростками, два — в конце. Но если вы не верите, что души мальчиков могут быть связаны через большое расстояние — вы ничего о них не знаете.

Ближе к концу болезни художник много спал, и Тед сидел у его кровати и читал. Книжные полки художника были полны поэтов — как у всякого, кто пытается понять, как остальные справляются.

Тед читал Бодиль Мальмстен: «Смерти нет, есть только много мёртвых». Потом Джоан Дидион — о первом воспоминании по возвращении домой из больницы после смерти мужа: «Я помню, что поставила его мобильный на зарядку на его столе». Потом снова Бодиль Мальмстен: «Вот что такое смерть: ты больше никогда не отвечаешь».

Потом он читал Майю Энджелоу — «Когда падают великие деревья»:

Наша память, внезапно заострившаяся,

разбирает и гложет

добрые слова,

которые так и не были сказаны,

обещанные прогулки,

так и не состоявшиеся.

Потом снова и снова читал Бодиль Мальмстен: «Сердце всегда незащищено». Засыпал в кресле — и когда просыпался, художник нежно держал его пальцы.

Незадолго до Пасхи той последней весной врач художника категорически запретил ему куда-либо ехать. На следующий день Тед помог продать все его вещи, они отправились на аукцион, и Тед купил картину, а за церковью художник встретил Луизу.

Теперь Тед сидит в поезде — с коробкой с прахом, знаменитой картиной и явно умом тронувшейся подростком. Это и правда на редкость плохая идея. Хуже носков в тостере.

Теду удаётся случайно задремать — из тех случаев, когда просыпаешься удивлённым: сколько прошло? Несколько секунд? Минуты? Какое время? Вот тогда он понимает, как вымотан. Он сонно моргает на потолочные светильники вагона. Разбудил его барабанящий звук. Оглядывается и наконец понимает откуда: Луиза стучит пальцами по подлокотнику — беспокойная, как оса в банке.

— Когда поезд остановится? Мне надо в туалет! — шипит она.

Он смотрит на неё, как на шутника. Но она ничуть не шутит.

— Там… там есть туалет в поезде, — говорит он как можно мягче: не хочет, чтобы она чувствовала себя глупо.

— Серьёзно? Я думала, это только в кино бывает! — говорит она громко — явно без малейшего ощущения глупости. Он успевает подумать, что немного глупости всё же было бы уместно. Но он указывает на дверь с надписью «Туалет», и она прыгает туда, будто кто-то крикнул: «Зефир бесплатно!»

Пока её нет, Тед сидит один и с изумлением наблюдает, как беззвучно встала восемнадцатилетняя — ни единого стона, ни хруста позвоночника. Когда вырастаешь и видишь, как естественно двигается подросток, начинаешь понимать логику пещерных людей, умиравших в двадцать семь: с этого возраста тело делает всё возможное, чтобы умереть. Думаешь, что будешь вечно молодым, — и вдруг достигаешь возраста, когда вставание с кресла требует планирования. Тед уже достиг этого возраста. Не так давно у него сводило шею от чихания. «Ты начинаешь стареть», — ухмылялся художник. Тед так оскорбился, что выпалил: «Это говорит тот, кто на самом деле умирает!»

Он тут же устыдился до такой степени, что закрыл лицо обеими руками. А как художник кашлял тогда от смеха.

Тед толкает коробку с прахом и говорит — голос ломается:

— Я понимаю, что ты в ней увидел. Знаю, кого она тебе напомнила.

Поезд набирает скорость. Мир мелькает за окном: сначала дома и дороги, потом фермы и поля. Скоро деревья и темнота. Отсюда до моря очень далеко — невероятно далеко.

Дверь туалета распахивается, Луиза возвращается. Тед вытирает щёки и пытается спрятаться, глядя в окно. Она плюхается на сиденье рядом, как будто это яма для прыжков в длину.