Проблема была в том, что когда мозг Йоара застрял на какой-то мысли, все его нейроны слетались к ней, как муравьи к сэндвичу с сахаром. К сожалению, первыми прибегали не всегда самые умные. Поэтому он страшно злился на странные вещи. Если лучший друг прищемлял руку дверью — дверь получала взбучку: в мире Йоара неодушевлённых предметов не было, всё имело сознание и действовало намеренно. Он отказывался есть кинзу — потому что одним она нравится, а другим она кажется мылом. Для Йоара она мылом не была — но есть что-то настолько несправедливое он отказывался принципиально. Однажды он услышал по телевизору выражение «органическое мясо» и спросил художника, что это значит. Художник предположил, что, наверное, свиньям давали лучший корм и выпускали на воздух, чтобы они были счастливее. «Значит, они убивают только счастливых свиней? Разве это не хуже?» — возмущённо поинтересовался Йоар. Художнику нечего было ответить. С логикой Йоара трудно было спорить, сколько бы изъянов в ней ни было.

В четвёртом классе учитель попросил Йоара остаться после урока — и художнику пришлось выйти в коридор одному. Шестиклассники налетели и вырвали у него альбом. Сначала просто смеялись, но увидев обнажённые тела на рисунках, закричали, что он мерзкий. Это задело его не так сильно, как им хотелось, — тогда они ударили его и сунули головой в шкафчик. Это, кажется, тоже не подействовало как надо. Только когда они разорвали альбом, художник испытал такую боль, какой не знал прежде, — и закричал. Йоар вылетел из класса; шестиклассников было пятеро, но Йоар в одиночку был целой бандой. Они были крупнее и сильнее — к счастью, иначе он их, наверное, убил бы. Трёх учителей и уборщика потребовалось, чтобы оттащить Йоара. Его посадили в кабинет директора и вызвали родителей; к несчастью, в тот день отец был слишком пьян, чтобы идти на работу, — и оказался дома.

На обратном пути домой после нагоняя от директора Йоар остановился в коридоре, где произошла драка. Нагнулся и собрал весь мусор, просыпавшийся из урны, когда он запихнул в неё одного из шестиклассников. Учителя в школе считали его холодным и чёрствым — что у него нет чувств. Всё было ровно наоборот, Господи помилуй. Это был мальчик, которому не было всё равно — до животных, до кинзы, который ненавидел драться. Он дрался только ради тех, кого любил. Поэтому художник жил в постоянном страхе, что однажды Йоар полюбит кого-нибудь настолько, что окажется в тюрьме.

Когда Йоар вернулся домой в тот вечер, отец едва его не убил. Если бы это не было так невыносимо жестоко, это выглядело бы почти иронично: бить ребёнка за то, что тот дрался в школе. Отец обрушился на него, как лавина, — и не чтобы преподать урок. Просто когда директор ему позвонил, ему пришлось сидеть и изображать настоящего отца. Это напомнило мерзавцу, кем он был на самом деле: никем. Поэтому он бил мальчика особенно сильно.

Когда Йоар вернулся в школу, он играл в футбол на каждой перемене, бросаясь в каждый подкат без оглядки — чтобы создать объяснение для тела, покрытого синяками с ног до головы. После того дня художник всегда прятал альбом от шестиклассников как можно тщательнее. Не чтобы защитить себя, и уж тем более не их — но чтобы защитить Йоара. Потому что Йоар был опасным, но мир всегда был опаснее. Мир непобедим.

Ответственность? Никто никогда не чувствовал её сильнее.

Поэтому по дороге домой с пирса в тот июньский день двадцать пять лет назад художник прошептал единственное, на что смел надеяться:

— Может, поедешь со мной? Уедем отсюда?

— Я приеду навестить! — солгал Йоар, потому что, конечно, знал, что этого никогда не случится. Он знал, что его будущее — ничто, такое же пустое, как облака. Поэтому позволил себе пообещать: — Не беспокойся обо мне! Ты станешь всемирно известным и счастливым, как знаменитости по телевизору. Ты будешь рисовать то, что люди будут любить. Знаешь, что достанется мне? Мне достанется лучшее из всего: знание, что я был частью причины.

Когда на горизонте показались контуры домов, Йоар не отрывал взгляда от своего дома, пока не увидел цветы в маленьком жестяном горшке за окном его комнаты. Его мама выращивала растения — маленькую революцию каждый день, вооружённое сопротивление нежности в квартире, осаждённой ненавистью и насилием. Йоар замедлил шаги, притих — и почувствовал, как что-то касается его пальцев. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял: художник держит его за руку.

Художнику было четырнадцать лет, и об искусстве он не знал ничего. Но однажды он вырастет и прославится по всему миру — и поймёт, что знает всё те же простые вещи: искусство — это мгновение. Искусство — это быть частью причины. Искусство — это уметь прожить ещё одну неделю.

В тот вечер именно Тед крикнул «Завтра!» на перекрёстке — и когда остальные ответили «Завтра!», один из них добавил пердёж в придачу. Господи, как они смеялись — позвоночники трещали, как пупырчатая плёнка. Пердёж — лучший мануальный терапевт на свете, если умеешь его ценить.

Той ночью Йоар открыл все окна в родительской квартире и полил все мамины растения — лаванду и герань в жестяных горшках. Она поцеловала его в волосы и сказала: «Это не твоя ответственность». Он пропылесосил и развесил бельё на батареях, а она шептала: «Дорогой Йоар, это не твоя ответственность». Потом они говорили о лучшем изобретении в мире. Она сказала «крышки от бутылок», он разозлился; тогда она предложила «открывалки», и ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, что она его дразнит. «Я глупый, но не настолько», — захихикала она. Он хотел сказать, что она вовсе не глупая, но вместо этого сказал: «У тебя расстёгнута молния». Когда она посмотрела вниз и поняла, что он шутит, воскликнула: «На этих брюках вообще нет молнии!» Его смех от этого заставил её думать, что ни у одной матери в мире нет такого счастья, как у неё.

Она купила пиццу — она делала это только когда надо было отпраздновать или помочь Йоару забыться. Она была так хороша в этом. Рассказывала анекдоты; он смеялся не над ними, а над тем, как она сама хохочет. Ему пришлось помогать резать пиццу: одна рука у неё так болела, что она не могла её поднять. Коллегам на работе она сказала, что поскользнулась на мокрой траве, и те засмеялись — такая она неловкая. Йоар тоже пытался засмеяться, но когда больше не смог и взгляд у него потемнел, мать просто прошептала: «Дорогой, дорогой мой, это не твоя ответственность».