Кошка, собственно, вовсе не бездомная: у неё прекрасный дом в зажиточном районе, где её очень балуют. Это весьма среднеклассовая кошка. Просто она любит иногда улизнуть и прожить другую жизнь — слоняться по ночному городу в компании художников, искать приключений и пачкать шерсть. Некоторые кошки такие.

Когда полицейские поднимают мужчину с земли, он — как тряпка у них в руках, висит почти безжизненно, — они что-то кричат, но вдруг их перекрывает паническое восклицание другого мужчины. Он худощав и элегантно одет — в пиджаке и брюках, в которых явно не спал. Лицо чисто выбрито там, где у художника борода. Глаза взрослые и серьёзные — там, где у художника они были переполнены детским любопытством. Мужчина подбирает с земли очки одной рукой, другой прикрывает глаз, и вздыхает:

— Вы… Луиза?

Её взгляд мечется от одного конца переулка к другому — проверяет, есть ли возможность убежать.

— Вы из полиции? — подозрительно говорит она.

— Если бы я был из полиции, вы бы уже сидели под арестом за нападение, — коротко отвечает он. Английский у него безупречный, но с забавным акцентом.

Луиза огрызается:

— Нападение? Это вы подкрались ко мне! Я думала, вы убийца, и я вообще-то ничего в вас не бросала — просто бросила куда-то… в вашу… общую сторону!

Тед делает очень глубокий вдох.

— Прошу прощения, что моё лицо оказалось на пути вашего снаряда, — говорит он сухо, водружая теперь уже весьма кривые очки обратно.

— Принято! — совершенно серьёзно кивает Луиза.

— Господи, теперь понятно, почему вы ему понравились… — стонет Тед, хотя это совсем не звучит как комплимент.

— Кто? — восклицает Луиза.

— Он, — говорит Тед — с той серьёзностью, которую принимают взрослые, когда весь день стараются не заплакать, — и указывает на черепа на стене.

Луиза растерянно моргает и отчаянно пытается вспомнить, как надо дышать.

Кошка? Разумеется, убегает, когда появляется полиция. Кошки, может, и не много знают о тюрьме, но эта — достаточно. Она уличная кошка и становиться арестованной не намерена. К тому же она знает: когда люди узнают, что мужчина — всемирно известный художник, они будут к нему добрее. А вот к ней — хуже, когда выяснится, что она не бездомная. Мы хотим восхищаться мужчинами, но нам нравится жалеть кошек — так устроен мир. Поэтому кошка решает, что самое разумное — пойти домой на ужин, — и направляется к другому концу переулка. Это последний раз, когда она видит художника. У животных нет телефонов, которые звонят на рассвете, — им очень повезло: они никогда не узнают, что потеряли кого-то. Но в конце переулка кошка ненадолго останавливается, оглядывается, проводит хвостом по ещё не высохшей краске на стене — и, если не знать, можно было бы поклясться, что у неё слёзы на глазах.

Луиза? Бежит, пока горло не начинает лопаться от нехватки кислорода и счастья. Хоть раз в жизни она рисовала стену вместе со своим кумиром, рисовала всем своим существом — и было поразительно, что здание устояло, что её колотящееся сердце не разнесло все кирпичи. Она бежит так далеко в тот вечер, что когда наконец вскрывает припаркованную машину и ложится спать, то отключается на заднем сиденье, едва захлопнув двери. Так крепко она не спала с тех пор, как рядом спала Рыбка.

Художник? Тоже спит — и видит во сне лето и одного мальчика. Когда позже той же ночью он открывает глаза в больнице и моргает на яркий свет, то различает только силуэт элегантно одетого мужчины в кресле рядом. Художник шёпотом спрашивает с надеждой:

— Ты… здесь?

Мужчина по имени Тед нежно берёт его за руку, наклоняется ближе, терпеливо ждёт, пока художник его узнает. Тогда художник шепчет:

— Прости… я на секунду подумал, что ты Йоар…

— Знаю, — грустно говорит Тед, потому что художник произносит имя Йоара каждую ночь во сне.

Эти двое знают друг друга вечно — почти всю жизнь. Если вы любили кого-то так, как Тед любит художника, — так сильно, что готовы, чтобы тебя приняли за кого-то другого, лишь бы увидеть, как лицо друга светлеет хоть на несколько секунд, — тогда вы знаете, что он чувствует. Иначе объяснить, наверное, невозможно.

— Мы в больнице? — удивляется художник, растерянно оглядывая комнату.

— Да, — кивает Тед.

— Не в полицейском участке?

При этих словах Тед пытается скрыть раздражение — не очень успешно.

— Полиция решила, что ты бездомный! Решила, что ты вандал! О чём ты вообще думал? Если бы я не услышал крики из переулка…

Художник перебивает его слабым голосом, едва различимым:

— Она ушла?

Тед в отчаянии воздевает руки.

— Девушка из переулка? Да, я видел, как она убежала, — полиция была занята тобой.

— Хорошо, хорошо, — улыбается художник, медленно моргая, как измотанный ребёнок, который совершенно-совершенно-точно-ни-капельки не устал.

— Это было на земле. Это её? — спрашивает Тед, вытаскивая из кармана открытку.

— Да, да, — несчастно шепчет художник, проводя по ней пальцами.

Тед едва выносит, каким тонким стал его друг: запавшее лицо, почти прозрачная кожа — словно тонкий лёд над смертью. Глаза — всё, что осталось от прежнего человека. Болезнь состарила тело до дряхлости, но глаза по-прежнему принадлежат озорному маленькому ребёнку: игривые, любящие, сияющие — невозможно не влюбиться.