Но между ними?

Между ними лето успело стать множеством других вещей. Любовью и дружбой, чудесно громким смехом и великолепно глупыми решениями. Они запускали фейерверки в почтовые ящики, катились в тележках из супермаркетов с самой крутой горки в городе и пытались сушить мокрые носки в тостере — потому что чем ещё заниматься в четырнадцать? Умирать от скуки?

Больше всего то лето успело стать той картиной — и именно так началась история мальчика, который стал художником «К. Жа». Он часто потом пытался думать, что, наверное, так и должно быть: наши подростковые годы должны одновременно быть и ярчайшим светом, и самой тёмной глубиной — потому что именно так мы учимся понимать, где горизонт.

Художник будет помнить четырнадцать лет как постоянную тоску по дому — потому что поймёт во взрослом возрасте: именно это была та пустота в груди. Некоторые из нас рождаются не там, где надо; всё детство — как кораблекрушение на необитаемом острове, боль по несуществующему дому без знания, что такое дом. Именно это такое: друзья детства — люди, застрявшие на одном острове. Если найдёшь хотя бы одного — справишься почти с чем угодно.

Поэтому однажды в июне художник прошептал: «Я могу попробовать нарисовать… море».

— Отлично! — ответил Йоар радостно: он не умел сказать правду — что видел таблетки в рюкзаке художника и порезы на его запястьях.

Йоар не знал, как шепнуть: «Рисуй что хочешь — лишь бы рисовал. Я просто боюсь тебя потерять, если ты не будешь». У художника тоже не было слов — не умел он объяснить Йоару, что его тревога ощущается как утопание. Что ему так страшно, что если он возьмёт друзей за руки — утащит их за собой на дно…

Двадцать пять лет спустя всемирно известный художник К. Жа стоит в переулке за церковью, сжимая дрожащими пальцами баллончик с краской, и умирает. Для иного вывода понадобилась бы очень богатая фантазия. Умирают все, конечно, каждый человек без исключения, — но очень немногие успевают понять, что умирают. Вот почему художник не хочет, чтобы об этом знали, вот почему он прячется от мира: ведь когда речь идёт о смерти, живые ведут себя довольно безумно. Они не хотят видеть больных, не хотят даже думать о болезнях, а если приходится — вздыхают и говорят что-нибудь вроде: «Это напоминает не воспринимать жизнь как должное!»

Скромность не позволяет, но здоровые люди несколько не в себе, думает художник. Уж наверное, воспринимать жизнь как должное — и есть весь смысл того, что мы здесь делаем. Мы — стая одиноких приматов на камне в космосе, наше дыхание на восемьдесят процентов состоит из азота, на двадцать — из кислорода, и на сто — из тревоги. Единственное, что можно принимать как должное, — это то, что каждый, кого мы знали, встречали и любили, умрёт. Так насколько же безгранично должно быть наше воображение, если мы вообще находим в себе силы вставать по утрам? Невероятно! Воображение — единственное, что мешает нам думать о смерти каждую секунду. А когда мы не думаем? О, вот тогда-то и случаются наши лучшие мгновения — когда мы транжирим свои жизни. Бесцельно плавать и пить газировку и спать допоздна — это акт великолепного бунта. Дурачиться и быть легкомысленным, смеяться над тупыми маленькими шутками и рассказывать тупые маленькие истории. Или писать огромные картины, самые большие из возможных — и пытаться научиться шептать цветом. Искать способ показать другим: вот кем я был, вот мои люди, вот наши пердёжи. Вот наши тела — маленькие, слишком маленькие, потому что в них не помещалась вся наша любовь.

Вот и вся жизнь. Всё, на что можно надеяться. Нельзя думать о том, что она может кончиться, — иначе живёшь трусом: никогда не любишь слишком сильно и не поёшь слишком громко. Нужно принимать всё как должное, думает художник. Всё: рассветы, медленные воскресные утра, водяные пистолеты, чужое дыхание у шеи. Только это и есть настоящая смелость.

— Я… я… я, — говорит семнадцатилетняя девушка перед ним в переулке.

Художник жалеет, что признался ей в своей болезни. Ему жаль её — видно, как она его жалеет, — а жалеть его совсем не нужно. Ему почти сорок лет, и он прожил долгую жизнь, удивительно долгую, и кто говорит иначе — лжёт. Он видел мир, влюблялся на белых пляжах, танцевал под громкую музыку в тёплых ночах, транжирил медленные утра под мягкими простынями. Он рисовал и хихикал и пел. Всё то, о чём он не смел и мечтать в четырнадцать лет — с порезами на запястьях и таблетками в рюкзаке. Он жил, Господи, как он жил.

— Мне нравится, как вы рисуете, особенно тараканы, — поэтому он говорит стоящей перед ним девушке, радостно моргая на стену, будто только что проснулся.

Луиза, только что сообразившая, кто перед ней, шмыгает носом:

— Я… я тоже люблю, как вы рисуете! Вы… вы единственная причина, по которой я вообще рисую!

Это, честно говоря, чуть больше чувств, чем можно пережить одновременно. День и без того выдался достаточно сложный, и встречать своего кумира в подобных обстоятельствах — явно не лучшее состояние. Кошка вдруг трётся о её ногу — что, наверное, было бы очень трогательным проявлением нежности, если бы Луиза не подозревала, что та просто пытается вытереть сопли о её брюки.

— Я не ваша причина. Ничто не ваша причина. Ваше искусство — ваше собственное, — мягко возражает художник.

Луиза задыхается. У неё миллион вопросов — и нет времени ни на один. Возможно, это и неважно: художник, скорее всего, всё равно не дал бы хороших ответов — взрослые всегда оказываются куда более бесполезными, чем надеются подростки. Но художнику не суждено разочаровать Луизу, потому что именно в этот момент слышатся сирены. Охранник кричит: «Она там, в переулке!» — и грохот некрасивых туфель на неудобных подошвах так разносится по закоулку, что сердцебиения почти не слышно. Потом кричат полицейские, и художник вдруг смеётся. Потому что, в самом деле, а что ещё делать? Не воспринимать всё как должное?