— Рисуй! Просто выиграй этот конкурс!

— Это не так работает, — прошептал художник: он не мог объяснить, почему задыхается. Не находил слов для того, как сильно ему было тоскливо тем летом.

Он расчёсывал себя и бросал взгляды по сторонам; третий мальчик это заметил и постарался отвлечь остальных.

— Рисовать море? Сложновато, — сказал он, и на этот раз трудно было понять, прикидывается он или правда не понимает.

— Как это СЛОЖНОВАТО? Оно же ОДНОГО цвета! — указал Йоар.

— Но оно такое… большое. Где взять столько бумаги? — прозвучало в ответ.

Долгая тишина — потом один начал хихикать, и все повалились от хохота. Даже художник — в конце концов. А когда он засмеялся, даже Йоар не мог злиться. Вот так всегда начиналось всё лучшее.

Остаток дня они кидались камнями, рассказывали тупые анекдоты и купались. Из всего, что художник писал потом всю жизнь, Йоар давался тяжелее всего: его невозможно было изобразить так, чтобы передать то, что художник к нему чувствовал. Когда солнце начало садиться, Йоар раздражённо сказал:

— Тебе надо уехать из этого города.

— Не говори так, — попросил художник, но Йоар разозлился:

— Но надо! Мы все пропащие, у нас будет дерьмовая жизнь — но не у тебя, слышишь? Потому что ты всемирно известный художник, просто мир об этом ещё не знает! Не забудь: когда все остальные узнают, кто ты такой — мы знали раньше всех!

Скромность не позволяет, но он был прав.

Потом они лежали на пирсе, пили дешёвую газировку и бесплатно смотрели на закат. Лето было ещё бесконечным, и всемирно не известный пока художник медленно водил пальцем по небу в последнем дневном свете — рисовал черепа в воздухе.

Потом спросил одного из четырнадцатилетних: «Ты думаешь, мы останемся лучшими друзьями, когда вырастем?»

Йоар спокойно ответил: «Когда мы вырастем, не думаю, что мы все будем живы».

Скромность не позволяет, но он был прав и в этом тоже.

Голова Луизы бьётся об асфальт так сильно, что темнеет в глазах. На мгновение ей кажется, что она умирает; она теряет сознание на несколько секунд, и в одну из этих секунд ей кажется, что она слышит голос Рыбки с того света. Наверное, это должно было бы обрадовать — но лишь злит. Потому что именно Рыбка обещала: если им удастся пережить это чёртово детство, после всё будет хорошо. «Но ты должна была выжить — не я, — ты умела быть одна!» — кричит Луиза про себя. Потом открывает глаза в испуге и понимает, что, кажется, крикнула вслух.

Кто-то велит ей тише — или это ей мерещится? Она прижимает язык к зубам и понимает, что у неё во рту будто кошачья шерсть. Потом снова слышит «тс-с», и когда моргает, глядя в небо, то видит: по другую сторону мусорного бака стоит бездомный с пальцем у губ. С приказами молчать Луиза не в ладах, совсем не в ладах — но она молчит и задерживает дыхание, заслышав поблизости крик охранника: «Вы говорите по-английски? Вы не видели девушку?»

Луиза видит: бездомный быстро кивает и указывает в другую сторону. Охранник тяжело вздыхает и разворачивается. «Бежит» — пожалуй, громко сказано, но это чуть быстрее его ходьбы. Бездомный стоит неподвижно, пока сто сорок килограммов мышц и ноль детективных способностей наконец не скрываются из виду. Тогда мужчина наклоняется над Луизой, прячущейся за баком, и осторожно улыбается. На его лице — большой красный след в форме Луизы: видимо, они столкнулись головами. Луиза бежала пригнувшись — значит, мужчина совсем невысокий. Рядом с ним сидит рыжая кошка: одежда бездомного грязная, но кошка выглядит на удивление чистой и ухоженной для бездомной кошки. Мужчина выглядит испуганным. Кошка — просто очень раздражённой: такое ощущение, что Луиза пролила молоко на её коллекцию марок.

— Извините, — шепчет Луиза на английском, усвоенном из кинофильмов, и пытается встать — но качается и валится прямо на бездомного.

При касании оба дёргаются, будто от удара током. Мужчина падает на мусорный бак, Луиза спотыкается о кошку. Кошка явно не в восторге.

— Простите, простите, простите, — повторяет Луиза, плюхаясь на землю снова.

Мужчина с трудом поднимается на ноги — колени брюк ещё грязнее, чем были, — и улыбается: мол, всё хорошо. Кошка, судя по виду, категорически не согласна. Луиза краснеет от смущения, заметив позади мусорного бака сломанную коробку и грязное одеяло: она вломилась прямо в спальню мужчины и кошки.

Мужчина выглядит так, будто хочет помочь ей встать — но совсем не хочет протягивать руку. Луиза узнаёт этот язык тела.

— Вы не любите, когда вас трогают? — шепчет она.

Мужчина виновато качает головой.

— Я тоже, — говорит она.

Он осторожно улыбается. Она тоже. Следует недолгая тишина — а с тишиной у Луизы всегда плохо: мозг начинает убеждать её, что раз все молчат, значит, Луиза выглядит слишком странно, и нужно немедленно начать тарахтеть! Поэтому она поворачивается к кошке и говорит:

— Я люблю кошек! Вообще-то я люблю кошек больше, чем собак, потому что в кошку гораздо сложнее выстрелить!

Мозг спрашивает, зачем она это сказала, а Луиза отвечает, что это мозг ей велел! Мозг возражает: именно такие вещи и заставляют людей думать, что ты странная, Луиза! И Луиза краснеет настолько, что это невозможно скрыть. Вот это и правда бully, этот её мозг.

— Я имею в виду, — бормочет она извиняющимся тоном, — что в фильмах гангстеры всегда говорят, что подстрелят врагов «как собак». Они никогда не говорят «как кошек». Потому что кошки ни за что не будут стоять смирно…