— АААААААААА!!!

Собака на секунду замешкалась — потом снова залаяла как безумная, но всё же попятилась на пару шагов. Тед всегда будет помнить этот момент: Али испугала саму смерть и заставила отступить. Даже у смерти не было сил спорить с этой девочкой.

Пока Тед стоял с правильной стороны забора — согнувшись и задыхаясь, — а остальные трое с тоской смотрели на сокровище, разбросанное по газону вокруг разъярённой собаки, Йоар пробормотал:

— Почти все чёртовы бутылки из-под минеральной воды! Какие идиоты платят за ВОДУ?

— Это называется минеральная вода, — поправила Али.

— Ты сама минеральная, — сообщил ей Йоар.

Они подрались. Потом взрослый голос из дома закричал что-то услышав собаку, и они снова понеслись.

— Прости, прости, — повторял Тед, но друзья только смеялись.

— Найдём деньги на краски как-нибудь иначе, — пообещала Али.

Йоар торжествующе кивнул:

— Хорошо, что собака гналась именно за тобой, Тед, — попа у тебя маленькая! Гналась бы за Али — её бы сразу укусили!

Тогда Али посмотрела на Йоара и сделала самую добрую вещь, которую мальчики от неё видели: промолчала и позволила ему выиграть. Просто один раз. В четырнадцать лет нельзя любить человека сильнее.

Двадцать пять лет спустя Тед стоит на стоянке у вокзала и смотрит на такси. Пиджак помят, туфли в грязи, лицо побито — и запястье голое, когда он поднимает руку, чтобы посмотреть время. Где-то в темноте лает собака. Но Тед боится не собак. Никогда не боялся.

Люди способны на такую невероятную глупость. Мы называем рождение ребёнка чудом — но по-настоящему чудо это всё, что следует за ним. Художник любил сидеть в большом окне своей квартиры, смотреть на людей внизу и бормотать: «Динозавры вымерли, а ты и я и все эти идиоты выжили? Мы только и делаем, что ищем способы уничтожить всё, что нас поддерживает, — но мы всё равно здесь?»

Тогда Тед шёл к стереосистеме в гостиной и ставил оперу — чтобы напомнить им обоим: люди способны и на… это.

— Как внутри человека может хватать места для чего-то настолько прекрасного? — однажды прошептал художник, когда они слушали Марию Каллас.

Тогда Тед думал о мифе о Зевксисе и Паррасии, о занавесе, который был не занавесом, — и думал, что голос Каллас ощущается, как картины художника. Как будто они реальнее реальности.

— Но места не хватает. Искусство — это то, что не вмещается в человека. То, что через край, — сказал Тед.

— Иногда ты очень умный, — ответил художник.

К сожалению, это неправда. Всё, что Тед делал в жизни с тех пор, говорит об обратном.

— ТЕД? — повторяет Луиза — он вздрагивает.

— Зачем ты кричишь? — огрызается он, растерянно оглядывая стоянку.

— Ты не слушаешь!

— Слушаю… теперь.

Луиза кивает на такси.

— Я говорю: если ты боишься ограбления в такси — не надо. У тебя больше нечего красть!

— Правда? — обижается Тед и протягивает руку туда, где раньше были часы.

Луиза закатывает глаза в сторону водительницы.

— Тед очень ироничен, знаете ли.

— А, — понимающе говорит та.

Тед раздражённо втягивает воздух носом — что теперь куда сложнее, учитывая количество крови в ноздрях. В глубине души он хочет указать, что в данном случае употреблял сарказм, а не иронию, — но вместо этого просто вздыхает:

— Хорошо.

— Хорошо? — подозрительно говорит Луиза.

— Хорошо.

— То есть… хорошо? Или хорошо-хорошо? Или хорошо-хорошо-хорошо?

Тед хмурится.

— О чём ты?

— О чём ты?

Он стонет.

— Я сказал хорошо! Садимся в такси. Попробуем догнать поезд. Может, умрём — но какая разница, этот день и так уже не может стать хуже…

— Я сижу спереди! — тут же восклицает Луиза, скидывает рюкзак и обегает машину.

— Тогда вам с Альбертом, — кивает водительница Теду.

— Простите? — говорит Тед. Но уже поздно.

Альберт сидит на заднем сиденье. Он — растение. Очень, очень, очень большое растение. Водительница объясняет: у неё дома в это время года очень темно, а Альберту нужно много солнца, поэтому она берёт его с собой на работу. Тед смотрит в окно: непроглядная темень.

— Хорошая идея, — говорит он, стараясь не поймать листом Альберта в глаз, пока машина разворачивается на стоянке.