Клод сказал, что мне нужно обратиться в больницу, так как я проглотила сразу несколько таблеток, но я не чувствовала необходимости в какой-либо помощи. В тот момент мысли о смерти меня не пугали, а даже забавляли. И вообще, вдоволь наплакавшись на диване, сначала я подумала, что нужно забрать свои вещи и на сей раз уйти навсегда, однако стоило переждать утихающую во мне бурю, как сознание вдруг приятно помутилось, а тело стало мягким-мягким, ленивым, податливым. Мне было хорошо. Первые минуты я ругала себя за столь опрометчивый поступок в комнате Клода, а потом… Потом мне стало всё равно.

В таком состоянии я провела, кажется, пару часов, и никто не забрал меня на каталке, никто не нёс на руках в больницу, никто не лил мне на лицо ледяную воду, чтобы я оклемалась. Краем уха я слышала, как со второго этажа спустился Клод. Он постоял немного, видимо, не в силах найти нужные слова, и ушёл обратно. Понял, что лучше сейчас меня не трогать. Если мой рассудок оказался помутнён каким-то веществом, это не означало, что я обо всём забыла. Я до сих пор помнила, на почве чего случилась наша ссора, и почему мои психи довели меня до крайности. Да, это было импульсивно и спонтанно, но, поступив таким образом, я словно спроецировала поведение Клода перед ним самим в назидание. Чтобы он посмотрел, каково это – когда ты собственными глазами видишь, как родной тебе человек пихает в себя непонятную дурь. И хоть печаль теперь не ощущалась мною так остро, она всё равно имела место быть, потому что мой драматический спектакль так и не заставил Клода отречься от губительной привычки. Я осознавала это так же чётко, как осознавала, что днём светит солнце, а вечером сияют звёзды.

Клод окончательно пропал. От него осталась только оболочка, ведомая одним лишь желанием принять дозу. Он никогда не остановится. На самом деле страшно представить последствия сочетания хорошего гонорара и тяги к запрещённым веществам. Клод ни в чём не нуждался. Под рукой у него было всё необходимое, чтобы снова почувствовать себя унесённым куда-то в метафизические измерения собственного разума. Мне было интересно – он окажется на дне раньше, чем его перестанут приглашать в проекты из-за его неприемлемого публичного поведения, или всё же сперва станет отшельником киноиндустрии и только после этого окончательно сторчится? Я думала об этом, пока мне было не больно думать. Но вот сознание начинало потихоньку отходить. И это было паршиво.

На пару мгновений я задремала, а проснулась от приглушённого хлопка входной двери. Клод куда-то ушёл. Мне было уже всё равно.

Позади себя я нащупала свой телефон, вывалившийся из кармана штанов, и разблокировала экран. Семь пропущенных. По работе. Вот что за музыку я слышала, когда пребывала, так сказать, «под кайфом». Это был просто телефонный звонок.

Состояние горечи вновь вернулось ко мне, как будто и не проходило. Подумав, что сейчас не самое подходящее время отправляться к себе на квартиру, я кое-как поднялась на второй этаж и завалилась в постель. Спать вроде хотелось, но глаза не желали смыкаться. Они долго смотрели на стену безо всякой причины – такое было со мной впервые. Должно быть, со всей этой нервотрёпкой с Клодом у меня образовалась нехилая такая дистимия. Такими темпами и до депрессии недалеко.

Мне позвонила мама.

Разговаривать с кем-либо вообще я не горела желанием, но мы с мамой уже давно не болтали по телефону.

– Нора, родная, привет, – поздоровалась мама. – Как у тебя дела?

– Нормально, мам.

– А по голосу не скажешь. Что случилось?

От этой женщины ничего нельзя утаить.

– Да я… С другом немного поругалась. – Я нечаянно шмыгнула носом на этих словах. Совершенно случайно.

– Уж не с твоим ли Клодом? – Послушав пару секунд моё молчание, мама восприняла его как подтверждение. – На почве чего, расскажешь? Из-за того, что от него отказалась студия после скандального эпизода недавнего шоу?

Я тут же села на кровати.

– Что?..

– Ты не знала? Даже я в курсе. Я, видишь ли, слежу за тем, с кем так тесно общается моя дочь.

– То есть ты хочешь сказать, что его выгнали с последнего проекта? С трилогии?

– Судя по нескольким появившимся статьям в интернете – да. Нора, я хочу сказать тебе, – я удивилась тому, как мягко мама заговорила, – Клод ненормален и, очевидно, употребляет наркотики.

– Да уж, я догадалась, – буркнула я.

– Знаешь, что происходит с ним? Я тебе скажу наверняка. У твоего Клода всегда были слишком… специфические вид и поведение. Это было нормально, это было самовыражение, пока он не вышел за рамки, а за рамки он вышел из-за этой своей дури, или что он там употребляет. Наркотики меняют человека, раскрепощают. Раскрепощение превращается во вседозволенность, а вседозволенность опьяняет и стирает грани между «можно» и «нельзя». Это деморализация, Нора. Ты всё ещё защищаешь его?

Я слушала её, и мои глаза наполнялись слезами. Я плакала, потому что протест во мне на этот раз не смог победить правду, а мама говорила именно её. Я всегда протестовала, когда слышала о Клоде что-то нелицеприятное, всегда пыталась его оправдывать, а сейчас… Сейчас я больше не могла отрицать, что Клод идёт по пути деградации, и ничто не способно заставить его свернуть с этой дороги. Я пыталась. Правда пыталась.

– Нора, ты здесь?

– Да. – Я уже не скрывала своих всхлипов.

– Детка, сделай всё возможное, что обычно делают друзья, – и уходи. Уходи, потому что дальше всё будет только ещё хуже, поверь мне.

– Но я люблю его, мам, – наконец призналась я, вконец расплакавшись.

– Ты любила его прошлую версию. Не эту. Наверное, ты сама это осознаёшь.

– Но внутри он всё такой же! Ещё не поздно вернуть его.

– Кто знает. Я советую заняться тебе своей жизнью, а не разгребать проблемы других людей.

– Нет, мы справимся. – Я зло утерла слёзы. – Вот увидишь.

– Ладно, Нора, утро вечера мудренее.

Однако утром ничего не изменилось.

Я встала с мыслью, что всё вокруг вдруг посерело. Не в буквальном смысле, конечно. Речь больше шла об оттенках окружающей меня атмосферы: она казалась однотонной, безрадостной, даже скорбящей. Я скорбела о прежнем Клоде и о моих потраченных нервах. Со всей этой борьбой, которая по итогу оказалась нужна только мне, я позабыла о простых радостях, позабыла, что радость вообще существует. «Вишенкой на тортике» являлся тот факт, что Клода выгнали из студии. Планировался рекаст или нет – я не знала, так как Клод, конечно же, предпочёл об этом умолчать.