Только спустя минуту я осознала, что повторяю вслух это «Господи» как умалишённая. Меня больше не волновал Майк; звонок, с которым я забыла прекратить; не волновало, что я была несколько груба с ним в попытке выведать информацию. Голову занял только один факт, который виделся мною абстрактно, но который я была не в силах сформулировать мысленно в чёткие слова.

Я прикрыла рот рукой, издав краткий громкий всхлип. Этого не могло быть.

Теперь всё встало на свои места, но легче не сделалось – наоборот, только хуже. Есть вещи, о которых ты просто не хочешь знать, такое явление вполне нормально. Нормально избегать что-либо, приносящее боль. Хотела ли не знать я? Хотела. Но кем бы я стала после этого? Отвратительнейшей подругой. Слабаком, прячущимся за стену в тот момент, пока родной ему человек молчаливо вопит о помощи. Мой выбор – знать или не знать – был очевиден.

Утерев готовые вот-вот хлынуть слёзы, я поднялась на второй этаж в комнату Клода. После моего ухода он так и не поменял своего положения. На это было невыносимо смотреть.

Как и в прошлый раз, я села на краюшек кровати. Как и в прошлый раз я осторожно коснулась его волос. Но одновременно с этим всё стало словно другим. Мой мир изменился ровно в тот момент, когда я узнала. Наш мир изменился, потому что всегда и уж тем более с этого момента я готова была погрузиться в ту пучину отчаяния вместе с Клодом, иначе и быть не могло.

Я понятия не имела, что сказать теперь. Или слова не требовались? Может быть, молчание – та единственная солидарность, в которой действительно таилась вся сила, в отличие от других, «шаблонных» солидарностей?

Слёзы начали скатываться по моему лицу. Я не контролировала их, но мне очень важно было дать понять, что я знаю, что безумно сожалею и что слова, вышедшие из-под пера даже самого талантливейшего знатока чувств, не выразят моей горечи в полной мере, поэтому я собиралась сохранять это священное молчание.

Клод хоть и смотрел в одну точку, но чувствовал, какие эмоции одолевали меня. Медленно, словно с большим усилием, он приподнял голову и положил мне её на колени, наконец позволяя себе открыто заплакать.

Он слишком долго держал всё это в себе, и теперь этой безмолвной истерии будто не было конца. Клод сжимал пальцы на моей коленке, содрогаясь в рыдании, и слабой рукой утирал слёзы, которые падали на мои бриджи вместе с другими – моими – слезами.

Спустя какое-то время буря поутихла, давая дорогу новым эмоциям. Первой моей реакцией после разговора с Майком была та самая горечь, пустотой расползающейся внутри, а теперь, когда осознание более-менее уложилось в голове, я ощутила всепоглощающие ярость и злость, на которые была способна. Страшно было не это. Страшно то, что сам Клод, являясь жертвой, не был способен на злобу, которая позволяет двигаться дальше, – только на бесконечное самоуничижение, хотя он ни в чём не был виноват. Что испытывают люди, когда с ними происходит такое? Унижение, презрение к себе и своему очернённому телу, все оттенки «ювелирной» боли, которая до упора врезалась в естество мелкими расщеплёнными и оттого более ранящими осколками.

Я сидела рядом с Клодом около часа. Выплакавшись до опухших глаз, он смог заставить себя спуститься на кухню, чтобы цивилизованно покурить и попить воды.

– Проблема в том, что я ничего не замечал.

Голос Клода был пугающе ровным на этих словах. Сам Клод сидел на стуле, подобрав под себя одну ногу, а руки недвижимо лежали на столе, словно забыли даже о маломальской жестикуляции, шевелясь только в том случае, когда нужно было стряхнуть пепел в пепельницу.

– Он был мил и дружелюбен со мной, я ни о чём не подозревал, – продолжил он монотонно. – На следующий день, после съёмок, когда мы остались одни… – Клод взял паузу, чтобы сосредоточенно вдохнуть и выдохнуть; это успокаивало его. – Мне было шестнадцать. Чёртовых шестнадцать лет.

– Почему ты не обратился в правоохранительные органы? – осторожно спросила я, боясь, что неверные слова и действия могут стать причиной очередного депрессивного психоза.

– Кто бы мне поверил, Нора? – риторически вопросил он, мрачно усмехнувшись. – Я был всего лишь мальчишкой, мечтающим о славе. Любое моё заявление причислили бы к попытке сыграть на чёрном пиаре. Я никому не говорил о том, что случилось, а денег на психотерапевта у меня просто не было. И недавно, когда я снова увидел его лицо и представил, что мне придётся работать с ним бок о бок… Я снова сломался.

Я старалась вести себя бесстрастно, не показывая дотошной жалости и стараясь вести себя профессионально, как если бы Клод сейчас разговаривал с настоящим специалистом.

– Он больше не лез к тебе? Сейчас, на съёмках.

Клод покачал головой, выдыхая дым.

– Он ведёт себя непринуждённо, будто ничего и не было. Ну да, конечно – для него это пустяк – сломать чужую жизнь, а я… на самом деле после этого я уже никогда не был целым.

Я сразу же вспомнила о той «фоновой» постоянной боли, которая плескалась в глубине его глаз.

– Я хочу жить дальше, Нора, хочу забыть это всё, хочу перестать опускаться на дно и хочу перестать налегать на наркотики.

– Ты правда этого хочешь? – Я посмотрела на него с надеждой. – Правда готов отказаться от наркотиков?

– По крайней мере, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. И ты нужна мне. Знаю, это звучит эгоистично, но иначе, иначе я просто не справлюсь.

– Мы справимся. Вместе.

Вопрос о конфиденциальности произошедшего даже не стоял – он подразумевался сам собой. Никто не должен был знать, даже Майк и Генри. Обнародовать случившееся Клод не собирался, он категорически был против, никак не обосновав мне своё решение, хотя я искренне считала, что такому уроду, как Нилу Уайтри, самое место за решёткой. Но я могла понять Клода – сейчас, на восходе его карьеры, подобная огласка ни к чему, хотя и не исключала просто обычные стыд и страх, которые может испытать подверженный сексуальному насилию человек. Словом, мы не торопились об этом распространяться. Нужно было сосредоточиться на последствиях, а именно – на депрессии и зависимости Клода от травки, колёс и всяких порошков.