— Ну, допустим, — наконец сказал дед, — то на Апраксином есть Мойша Гринберг. Лавка часовая, у второго входа. Мойша берёт всякое, и цену даёт… ну, не кидает совсем уж, скажем так. — Помолчал и добавил: — Скажешь, от Кузьмича. Не поможет, но и не навредит.

— Спасибо, Кузьмич.

— Не за что. — Дед уже снова ковырялся в ухе. — И аккуратней там, Апраксин — место такое. Всякие ходят.

«Всякие» в его устах прозвучало многозначительно. Семён кивнул и вышел.

До Апраксина двора было далековато. Семён примерно представлял, где это — по крайней мере, если верить его внутренней карте города, которая за последние недели обросла деталями. Огромный рынок, место, где продавалось и покупалось абсолютно всё, от автомобилей до фальшивых документов. Для него — идеальная среда обитания. Или опасная ловушка, тут как посмотреть.

Так что стоило озаботиться маскировкой, для чего он свернул в безлюдный переулок, остановился, достал осколок зеркала. Взъерошил волосы, зачесав по-другому — вместо привычного набок, убрал назад, открыв лоб. Лоб у него, как выяснилось, был высоким и даже чуть выпуклым — лицо от этого сразу изменилось, стало другим. Поднял воротник рубахи, втянул голову — плечи ссутулились, рост визуально уменьшился. Ещё подверни штанины… вот, другой человек. Навык добавлял деталей — чуть утяжелил нижнюю челюсть, чуть расширил нос, мелочи, но в сумме они создавали впечатление совсем не того парня, что был десять минут назад.

— Годится, — оценил себя в зеркале.

Дорога до Апраксина заняла час с лишним. Семён шёл не торопясь, впитывая город, примечая ориентиры, раскладывая по полочкам расположение улиц и переулков. Привычка, наработанная за несколько недель, делала это автоматически, фоном, почти как дыхание.

Апраксин двор оказался ровно тем, что Семён ожидал, помноженным на два порядка. Огромный лабиринт торговых рядов, лотков, навесов и просто расстеленных на земле тряпок с разложенным товаром. Людей — тьма-тьмущая. Шум стоял такой, что приходилось перекрикивать, чтобы тебя услышал сосед. Торговцы орали, покупатели торговались, мальчишки-зазывалы хватали за рукава, предлагая провести к «самому лучшему, самому дешёвому, самому честному» продавцу. Вся эта карусель воняла рыбой, дублёной кожей, специями, стиральным порошком — ага, самым обычным человеческим потом в равных, примерно, пропорциях.

— Обожаю шопинг, — оценил Семён.

Часовую лавку Мойсея Гринберга он нашёл не сразу — пришлось поплутать, поспрашивать. Второй вход — это, как выяснилось, со стороны канала, между букинистической лавкой и мастерской по починке зонтиков и изготовлению ключей. Вывеска была крошечной, почти незаметной: «Часы. Покупка. Починка. Оценка.» Никаких фамилий, никакой витрины, только дверь — узкая, обшарпанная, с колокольчиком. Интересное совпадение, именно про часы-то он ничего не говорил.

Колокольчик звякнул, и Семён вошёл в полутёмное помещение, заставленное шкафами и витринами. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Одет опрятно, щегольски даже — жилетка, белая рубашка с закатанными рукавами.

— Добрый день, — сказал Семён.

— Добрый, — хозяин — если это был он — не выразил ни удивления, ни радости. — Чем могу?

— Кузьмич посоветовал. Вещица есть. На оценку.

— Покажите.

Семён достал из-за пазухи часы. Положил на прилавок, на расстеленную бархатную тряпочку.

Часовщик взял лупу — массивную, в чёрной оправе — и принялся изучать. Открыл крышку, посмотрел механизм. Перевернул, посмотрел гравировку. Поднёс к уху, послушал ход. Проделал всё это молча, неторопливо, с сосредоточенностью хирурга. Семён ждал, стараясь не дёргаться. Обстановка располагала к нервозности — крошечное помещение, один выход, за стеной Апраксин со всеми его обитателями. Если часовщик решит, что проще отнять, чем купить… нет, не похоже. Не тот типаж. Тут именно бизнес, а не разбой. Но всё равно, если решит — то отнимет.

— Золото пятьдесят шестой пробы, — наконец сказал часовщик. — Механизм швейцарский, фирма «Мозер». Корпус отечественный, видимо — заказной. Состояние хорошее, ход точный. Гравировка… — он помедлил, — гравировка именная.

— И?

— И это проблема. Именные вещи трудно продать. Нужно перегравировать или переплавить крышку. Это расходы. И риск.

— Сколько?

Часовщик снял очки, протёр их тряпочкой. Надел обратно. Посмотрел на Семёна — прямо, оценивающе.

— Часы стоят рублей тридцать-тридцать пять на чистом рынке. С учётом гравировки, необходимости перегравировки и… специфики происхождения — могу дать восемь.

— Десять, — сказал Семён.

— Восемь.

— Десять. — Семён позволил себе чуть улыбнуться. — Часы хорошие, ход идеальный, золото настоящее. Десять — это честно. За восемь я лучше в другом месте пристрою.

Часовщик посмотрел на него с лёгким любопытством. Может, оценил наглость, может — знание предмета. А может, просто прикинул, что два рубля разницы не стоят того.