— Врёшь! — Анна вскинула голову, — Я его чувствую. Он зовёт меня. Мой мальчик…

— Чувствуешь, — княгиня снисходительно кивнула, — Конечно, чувствуешь. Любовь вещь упрямая, цепкая, её даже смерть уничтожить не может, да и он тебя чувствует, но только не тут, а там, — Наталья Петровна мотнула головой куда-то в темноту, — А ты, горе луковое, за шиворот его хватаешь и назад тянешь, как в болото.

Анна тряхнула головой, тени в волосах клубами разлетелись по углам.

— Если мы уйдем, его заберут. Он окажется один. Он испугается…

— Испугается? — княгиня издевательски вскинула бровь. — Чего? Тепла? Памяти рода? Тех, кто его там встретит? Да и не будет он один, сколько раз повторять, вместе останетесь.

Я, конечно, не был уверен в правдивости слов Натальи Петровны, но хотел надеяться на лучшее.

— Посмотри на это, — Голицина щёлкнула прозрачными пальцами.

Воздух вокруг дымного силуэта ребёнка дрогнул. Муть, из которой он был соткан, на миг посветлела, и Анна невольно ахнула, увидев как на месте темноты мелькнул иной свет: мягкий, тёплый, манящий. Тень мальчика дрогнула и потянулась туда.

— Уа-ааа! — Анна взвыла, словно её саму начали рвать на части, и кинулась вперед, пытаясь перекрыть свет, затягивая его собой, своей тоской, страхом и болью. Свет померк.

— Вот, вот, — устало протянула княгиня, — Видала? Он тянется туда, где хорошо, а ты каждый раз влезаешь, как базарная клуша: Не пущу! Моё!

Анна вздрогнула, скривилась, будто её ударили.

— Я делаю всё, что могу…

Я внимательно наблюдал, не вмешиваясь в разговор двух призраков, заодно повернулся к Куницину и приложил палец к губам, тем самым показывая, чтобы он молчал.

Артём Павлович никого не видел и не слышал, но понимал и чувствовал, что сейчас происходит что-то очень важное.

— О, началось, — княгиня закатила глаза, — Делаешь что можешь? Прямо сейчас, ты его мучаешь. Ты хоть понимаешь, каково душе, когда её тянут в разные стороны? Там зов, покой, твои предки руки протягивают, а здесь ты, с воплями и слезами, вцепилась как клещ, не пускаешь. Сколько раз ты его уже дёрнула назад, а?

Анна замолчала, только плечи у неё опустились и мелко задрожали. Кажется княгине Голициной удалось достучаться до безутешной матери.

— А знаешь, что бывает с такими детскими душами, если их долго рвать на части? — Наталья Петровна решила закрепить успех и добить Бокареву своими рассуждениями, — Они ломаются, вместо светлой души твой мальчик станет непроглядной тьмой, без памяти, без имени. Ему не будет места ни в Нави, ни в Яви, он навсегда останется между ними. Тебе этого надо?

На Кромке, — отчётливо понял я, — Только вот откуда у Голицной подобные знания, если она триста лет безвылазно сидела в своей усадьбе и не казала оттуда своего длинного носа?

— Нет… — прошептала Навья совсем по-человечески, — Я хочу Сашеньке только самого лучшего.

— Так отпусти, — хищно ухватилась за её шёпот призрачная княгиня, — Разожми объятия и позволь ему уйти, и сама отправляйся следом. Тебе тут не место, Анна. Ты давно умерла, просто не хотела с этим смириться и сыну не даёшь, даже не сыну, а жалкому, бледному подобию его души, слепку, в котором от разума практически ничего не осталось.

Навья сжала губы в тонкую линию.

— Я не могу. Если я разожму объятия, он уйдет и забудет меня.

Голицина громко расхохоталась, звонко, почти весело, но в этом смехе я почувствовал презрение.

— Трусиха! Забудет? Вы только послушайте её, — княгиня обернулась ко мне, будто искала поддержки, — Она, видите ли, думает, что память — это её мёртвая хватка, дурочка. В Нави помнят всех, даже тех, кого стыдно вспоминать. Там твоя бабка знает имя своей прабабки, а та — ещё дальше. Ты думаешь, там не найдут место для маленького мальчика и его матери? — голос Натальи Петровны смягчился, но не потерял ехидства, — Если, конечно, мать у него не настолько упрямая, чтобы зависнуть в Яви, а потом превратиться в нечто неуправляемое, которое подлежит уничтожению, без права на перерождение. Ты на себя посмотри. Ты кого и что защищаешь: ребёнка или своё право страдать? Тебе нравится это чувство, да? Сидеть тут, прижимая к себе дым и реветь, потому что в обратном случае, придётся признать, что твоя земная жизнь кончена.

Анна вздрогнула, словно княгиня вслух произнесла её самую страшную тайну.

— Ты жестока, — глухо произнесла Бокарева.

— Я мертва, — спокойно ответила Голицына, — А у мёртвых, знаешь ли, роскоши врать себе не остаётся. Хочешь чтобы тебя пожалели, иди к живым. Ах-ах, бедная мёртвая девочка. Вот только загвоздка, ты это сделать не сможешь. Я тебя понимаю, сама лет двадцать завывала белугой, шатаясь по усадьбе, а потом осознала, что мои стенания никому не сдались. Это у тебя тут слушатели имеются, а у меня никого не было, одни разрушенные стены, крысы, да бродячие собаки.