Сидоров, подбирая упавшие коробки и ругаясь себе под нос, зацепил рукой стеллаж. Одна из увесистых папок с полетела прямо мне на голову. Я рефлекторно дёрнулся, пытаясь её схватить, но не смог удержать в руках. Папка раскрылась, осыпав меня россыпью пожелтевших актов и протоколов.

— Аккуратнее! — заорал Сидоров, но было уже поздно, — Давай, помогай, чего встал.

Пришлось впрягаться. Мы с ним минут пять собирали рассыпавшиеся бумаги.

— Хм-м, а это что? — мое внимание привлекла надпись на папке, где от руки было написано, «Дело № 17–91 о самопроизвольной левитации КРС». К делу была приколота фотография коровы, парящей над полем, которая смотрела на стоящих внизу людей с немым укором.

— Что и такое бывает? Летающие коровы, серьёзно?

— Ага, вроде как там у мальчишки лет двенадцати дар прорезался, и юный ведьмак не смог с ним совладать, результат сам видишь.

— Весело. А как же те, кто видел летающую скотину?

— Свидетелей было четверо. Списали всё на галлюциногенный газ, мол, утечка и как следствие — глюки.

— Поверили?

— А как же! Проще поверить в версию с газом, чем в парящую в облаках корову.

— И то верно.

Наш разговор был прерван заунывным звуком, донёсшимся из дальней секции.

Лейтенант вздрогнул и поднял голову.

— Как только Куницын тут целыми днями сидит? И не страшно ему?

— А чего ему бояться? — усмехнулась, продолжающая парить под потолком княгиня, — Артём Павлович с местным призраком своей жизненной энергией делится, а она помогает ему искать нужную информацию. Этот ваш Куницын потому и серый такой, что Навья его пьёт постоянно, ещё полгода и откинет копыта.

— А вот с этим нужно что-то делать, — проворчал я, поднимаясь на ноги и ставя последнюю папку на полку, — Александр, пойду-ка я познакомлюсь с вашим призраком.

Я шагнул в сторону дальней секции, туда, где стеллажи начинали срастаться с тьмой, и лампы под потолком уже не столько освещали, сколько обозначали факт своего существования тусклым, желтоватым мерцанием.

— Наталья Петровна, — вполголоса бросил я, — следите за Сидоровым, а то ещё увяжется за мной. Не хотелось бы, чтобы местная обитательница напугала нашего лейтенанта до усрач… до икоты.

— Если что, я могу немного его ослабить, отправив в обморок, заодно перекушу немного, — невинно отозвалась Голицина, продолжая висеть под потолком, — но могу вдохновляюще постонать.

— Только попробуйте, — буркнул я, — Не нужно наводить ужас на сотрудников ОАР, нам ещё с ними работать.

Секция, куда я направился, отличалась от остальных не только полутьмой. Я мгновенно почувствовал, что даже сам воздух в этой части архива оказался пропитан печалью и безысходностью.

Конечно, никто этого заметить не мог, кроме меня. Стоило зайти на более тёмную половину, как я ощутил щемящее чувство тоски. Видимо, Навья, обитающая здесь, транслировала мне свои чувства.

Пыльный запах бумаги сменился сладковатой затхлостью. Следы Нави всегда пахли одинаково, где бы они ни прятались: на кладбище, в старом доме или в полицейском архиве. Впрочем, я к этому привык, потому что уже давно имел дело с призраками.

До моего слуха донеслось едва слышное рыдание, и чем ближе я подходил, тем явственнее становился плач. Он был не громким, не истеричным, а уставшим, тихим, как если бы кто-то плакал уже столько лет, что просто разучился делать это в полную силу.

— Ну, здравствуй, — сказал я в пустоту между стеллажами, — Хватит прятаться, я тебя всё равно увижу.

Ответом стало движение слева. Я шагнул в проход между двумя стеллажами, и там, в нише, едва освещённой одинокой лампой, заметил скорчившуюся, полупрозрачную фигуру.

Женщина стояла у стола, на котором валялись раскрытые папки, словно их только что кто-то перебирал. Точнее, не стояла, а висела в нескольких сантиметрах над полом. На ней было одето простое выцветшее платье со старомодными застёжками, волосы собраны в не тугой пучок. Лицо я разглядеть не сумел, его контуры оказались размыты дымкой, так бывает, когда Навьи не получают достаточно жизненной энергии для своего существования. Четко различались только глаза, которые оказались тёмными, глубоко посаженными и очень живыми для мёртвой женщины.

Рядом с ней, прямо на краю стола, лежала толстая папка, перетянутая резинкой. Из-под обложки виднелся уголок фотографии.

Навья, слава Моране, была не агрессивной, во всяком случае, мне так показалось. Я не чувствовал жадного голода, только бессилие и усталость, как от человека, который слишком долго страдал и ничего не мог с этим поделать.

— Живой человек, новый. Не знаю такого, — тихо произнесла женщина, — Впрочем, какая разница? Всё равно меня никто не видит, даже этот смешной Артём, пусть и чувствует моё присутствие, знает, что я здесь, но не видит.