— Ну, мне Флэш говорил, что у нас завелся аптекарь, чудак на всю голову, — заявил он, смахнув набежавшую слезу, — а я вот не верил. Ты откуда взялся такой отбитый?

— Прямо из аптеки, — развел я руками. — Зашли волк и крокодил, пригласили в гости. Я подумал, что завалить их с порога будет несколько невежливо, и решил съездить. Как тут у вас с фуршетом? Я, судя по всему, сегодня без ужина останусь.

— Угощайся, ты мой гость, — повел рукой Шерхан и потерял ко мне всяческий интерес. Он подошел к компании то ли китайцев, то ли японцев, и начал разговор, в который я вслушиваться не стал. От греха подальше.

— Ты пссих-х! Тебе говори-или? — спросила Лилит, разглядывая меня широко раскрытыми глазами, как какое-то странное насекомое.

— А тебе? — спросил я.

— Не расс, — невесело усмехнулась она. — Зачем ты все это усстроил? Ты мог бы жить, как жил раньшше. А так умрешшь. И тебе будет очень больно.

— Я не прогнусь, — ответил я. — Такой вот я смешной чудак. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Знакомы тебе такие слова?

— Нет, — ответила Лилит. — Но ссказано ххорошо-у.

— Я, кстати, тебе от всей души сказал, что ты хорошо выглядишь, — подмигнул я ей. — Видимо, ты и раньше была очень красива.

Лилит растерялась. Её кукольно-правильное личико застыло в глупой гримасе, пухлые розовые губки приоткрылись, а высокая грудь волнительно поднялась. И только хвост как будто жил своей жизнью. Он то обвивался вокруг ноги, то бессильно падал к земле, то яростно вздымался вверх трубой. Она по-прежнему затянута в черную кожу, которая облегает изящную фигурку как перчатка.

— Подлизываешьсся, — понимающе усмехнулась она. — Не поможет, глупая мосська.

— Не подлизываюсь, — пожал я плечами. — Не знаю, зачем ты меня позвала сюда, но раз уж мы с тобой говорим как нормальные люди, то послушай меня внимательно. Я дам тебе шанс. Первый, он же последний. В следующий раз, когда мы будем на арене, у тебя будет выбор. Либо я тебя убью, либо в самый последний момент ты делаешь то, что я скажу. Делаешь немедленно, не раздумывая. И тогда я сниму тебя с крючка. Ты станешь свободна. Поняла?

— И чем я засслужила такое счасстье? — криво усмехнулась она. — Зачем бы тебе так посступать?

— Затем, что могу, — ответил я. — И ты ничем этого не заслужила. Да, ты законченная психопатка со сломанной головой, но виновата в этом не ты. Я вижу магию, Лилит. Есть у меня такой дар. Вон те шлюхи светятся тускло, как свечка, а ты горишь, как костер. Ты не сама стала такой. Тебя намеренно сделали жестокой тварью, залив по макушку алхимией из Хтони. Ты несчастное существо, девочка, а я не убийца. Мне тебя просто жаль, как жалеют больного ребенка. Убить тебя — это взять грех на душу. Мне будет хреново жить, зная, что я мог тебе помочь. А я могу. Так что не для тебя я стараюсь, а для себя. Я даю тебе шанс, а воспользоваться им или нет, это уже твое дело. Не захочешь, подыхай, как собака, моя совесть будет чиста.

— Ты ненормальный, сснага! — окончательно уверилась Лилит. — Я позвала тебя, чтобы ты не думал о ссебе сслишком много. Я сегодня деруссь. Умереть на арене — это очень быстро. Твои мучения начнутсся уже ссегодня-у. Я хочу, чтобы все свои осставшиесся дни ты боялся.

— Тогда, пока они не начались, я пойду пожру. Ты не против? — я показал на заставленный деликатесами стол. Лилит фыркнула, сразу став похожа на смешливую школьницу, и ушла на свое место. Ей уже было не до меня. Над ареной разнесся звук фанфар.

Свет погас с таким резким щелчком, будто кто-то потушил солнце. В тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы в соседней Хтони, раздался звук, похожий на томный выдох. Первой ударила пиротехника, алхимический огонь, спрессованный в сгустки чистой энергии. Фонтаны изумрудного пламени взметнулись по краям арены, вычерчивая в воздухе пылающие арки, которые не давали жара, но заставляли сердца биться чаще. В такт им из-под земли вырвались струи жидкого света. Они закручивались в затейливые спирали, похожие на стебли каких-то диковинных растений. А затем, под нарастающий гул барабанов, на арену вышли они.

Они не шли, они текли. Десять девушек, чья природа была искажена магией до абсолютного совершенства. Их грация пугала. Кошачьи ушки, мягкие и подвижные, торчали из роскошных волос, переливающихся всеми оттенками серебра и воронова крыла. За спинами лениво покачивались длинные хвосты, агрессивно поднятые вверх. Одежду им заменяют крошечные кружевные лоскуты. Их движения были намеренно замедлены. Они полны той опасной лени, которая свойственна крупным хищницам перед прыжком. Они не просто демонстрировали свою красоту, они охотились.