И она развела руками. Вышло, наверное, жалко и беспомощно.

– ...не могу вот так просто. Так что... ну, тебя ж все равно Васка заставил, ты того, передай этому интригану-недоделке, я пока выходить не хочу. Пусть дальше супы варит, последний неплохо вышел. Съедобный даже.

В этот раз бумажка прилетела прямо в руки.

"Если я не хочу извиняться, брат бессилен. Я действительно виноват; впрочем, инцидент исчерпан. Кстати, как я стал Ложкой? Было бы интересно знать, чтобы больше так не промахиваться".

Ковь пожала плечами.

– То есть, все-таки, уговаривал. Но мы-то гордые, мы бы и сами пошли, просто так совпа-а-ало, - издевательски протянула она.
– Все просто, господин Ложка, твое имя просто невозможно запомнить простому смертному. Только легендарным сказителям, которые про древних бают, они-то вечно языки выламывают заради имен, и твое имечко прям под стать будет.

Следующая бумажка щелкнула ее по носу.

"Шеложкитерох Диерлих"

– Думаешь, хоть так запомню? Это вряд ли. С именем у тебя родители промахнулись.
– Вздохнула Ковь.
– Бедный твой прадед... Бывает. А что, мое имечко прилипло? Какая жалость, но я только с тухля... Кирочкой поделилась по секрету, если тебе нужно выдрать у кого-нибудь язык за позор твоего древнего рода - лови ее, она тут трепло. Все равно она со мной не разговаривает, не жалко.

Записку с насмешливым "Надеюсь, девичьей памяти хватит запомнить" Кови пришлось выпутывать из волос. Нет, он точно издевался. Вроде бы и не из чего выпутывать, а он ухитрился в почти единственную уцелевшую прядь попасть, которая чубчиком торчала надо лбом.

Страстишка издеваться над бедными-несчастными девушками - это у них семейное, ей боги! Ковь кольнуло раздражением: к волосам прикасаться было неприятно.

– Боюсь, не хватит.
– С притворным расстройством вздохнула она.
– Так, побалакали - и ладненько. Вали из девичьей светелки!

– Э-э-э...

– Ва-ли.
– Тут Ковь вспомнила кое-что, и, понимая, что хуже не сделает, недолго думая, сменила гнев на милость, - Стой!
– Ложка остановился, взявшись за ручку двери, - Седину закрасить надо?

Этот недоуменный взгляд был лучшей наградой. То-то же, не только Диерлихи умеют издеваться!

– Ну, что?
– С видом оскорбленной невинности выдала Ковь, - Твой брат у меня краску таскает, а рассказал про твои проблемы - так я для тебя басмы прикупила. Чтобы не с пустыми руками в чужой дом... Потом, правда, мы друг друга недопоняли, а потом упырь... но ты ж извинился.
– Ковь встала, подошла поближе, склонила голову на бок, отгоняя от себя мысли, как нелепо сейчас выглядит, ухмыльнулась, - Мы ж друзья?

И протянула руку.

Распахнувшаяся дверь ударила Ложку в спину. Тот пошатнулся, но устоял, и руки подать не успел. Ну, то есть Ковь очень надеялась, что поэтому. Но за мгновение до этого у Ложки как-то неуловимо знакомо исказилось лицо, и Ковь даже успела подумать, что довела Васкиного брата до точки кипения. Переборщила. Так что надежда была слабенькая и совершенно нежизнеспособная.

Ворвавшаяся Кирочка обвела хмурым взглядом Ковь, Ложку, прижала покрепче хнычущую Эху и выдала:

– Дяденька, тетенька, хва... а-а-а, у меня де-жа-вю. Могла бы хоть не Диерлиха для разнообразия... Вот. У тебя!
– Она ткнула пальцем в Ложку и тот даже попятился, такой у нее был решительный вид, - Бумага есть? Грифель? Можешь молчать, если так хочется - есть, конечно. Вся комната в записках, Ковь, я больше за тебя убираться не буду, так и знай. Вы! Двое! Мне скучно, я хочу играть, а Фыль уехал с Ваской за припасами. Так что со мной будете играть вы! На!

Губы надула, ножкой топнула... Эху Кови отдала - как-то слишком поспешно. Мелкая сразу хныкать перестала, загугукала радостно, руки к Кови потянула...

Ковь присмотрелась, механически принимая ребенка: жабры у Кирочки пульсировали, отчаянно прогоняя воздух, привычно пахнуло тухлой рыбой... Слишком много зелени в волосах, слишком блестят глаза. Проверила лоб - горячий. Под тонкой шелушащейся кожей можно прощупать чешую.

– Все нормально?

Русалки не простужаются. И не болеют. Тут что-то другое. Раз уж Кирочка обиду свою забыла и к Кови пошла. А обида была крепкая...

– Ерунда.
– Отмахнулась Кирочка.
– Но - хочу играть. До смерти хочу!

Ковь кинула на Ложку извиняющийся взгляд, пожала плечами. Тот кивнул, соглашаясь. На лице - ни следа недавнего гнева. Будто Кови просто показалось. Да и на Кирочку он посмотрел... с сочувствием?

– Хочу играть в корабли и палубы!
– Заявила Кирочка через несколько минут, когда все устроились и приготовились внимать ее капризам.

Ковь сидела на кровати, Кирочка угнездилась у нее на коленях, привалившись горячим затылком к груди и вцепившись в левую руку. Ногти ее ощутимо давили на кожу, но не настолько, чтобы проткнуть, так что Ковь терпела. Ложка развалился на кресле, закинув ногу на ногу. Он, видно, тоже сделал какие-то свои выводы и, не слушая Кирочкиных возражений, закрыл окно, так что в комнате стремительно теплело, и Ковь уже сбросила куртку.