Мы стремительно преодолеваем расстояния. Стены покрыты мягкими пластинами. Здесь царит гробовая тишина. Мы спускаемся все ниже. Пятый ярус!

Заворачиваем и окунаемся в роскошь: интерьер в классическом стиле, столы из настоящего красного дерева, мягкие диваны, огромная плазма посреди комнаты, далее за стеклом спортивный зал.

Все это врезается в мое сознание, в том числе и люди, открывшие рты при моем появлении. Я не успеваю ничего рассмотреть. Солдаты осторожно вталкивают меня в другую комнату и закрывают дверь.

– Признаться, я очень удивлен, что откликнулись именно вы.

Он всегда говорит громко. В любом помещении его голос заполняет все пространство.

Я оборачиваюсь. Генерал на голову ниже меня. Коренастый. Атлетического телосложения, поэтому не выглядит слишком полным. Но иногда пропорции его тела кажутся странными. Словно он сутулится, но у него прямая осанка. Видимо, это жизненный опыт осел на его плечи.

Я бы назвал генерала маленьким человеком. Однако он умеет наводить ужас. И его внешность помогает в этом. Светло-серые, почти бесцветные глаза, нависшие брови и крепко стиснутые челюсти - лицо, которое много лет, если не всю жизнь, не знало иного, не столь сурового выражения. К тому же, долгая служба нанесла его лицу увечья.

Только сейчас замечаю, в каком роскошном кабинете я оказался. Мебель из красного дерева, как и в залах Бункера, что я мельком увидел несколько секунд назад. Массивный стол, заваленный техникой и, что удивительно, бумагами. Уже мало кто вообще вспоминает столь древний носитель информации. Да и зачем он, если человечество давно пережило цифровизацию?

На стенах, покрытых настоящими, рельефными обоями, висят картины. Дорогое удовольствие. Работы самые разные: на одних полотнах изображены земные пейзажи, на других - военная техника. Одна картина поистине жуткая: история того самого дня...

Испуганные лица, обращенные к небу. Люди проводят своих близких в космос, а сами остаются на планете, ждать гибели.

С какой только целью здесь красуется этот кошмар? Генерал любуется им? То, что я знаю о нем, отчасти может объяснить такие вкусы.

Чтобы не попадаться в его поле зрения, я изучил Бронсона.

Он не любит, когда ему указывают на ошибки и слабости, но замечания старшего командования он, конечно, стерпит, считая это проявлением особого к нему отношения.

Он любит сам объяснять свои планы. Даже если человек уже в курсе событий, ему стоит сделать вид, что он ничего не понимает, и предельно внимательно выслушать подробный рассказ. Парадоксально, но при этом всем Бронсон не любит дотошность. Порядок порядком, но надо и меру знать. Дисциплину он понимает, как готовность выполнить приказ, а не как организационный порядок в строю и штабе.

У генерала есть особое увлечение - бродить по Стеклянному дому (хотя он не имеет прямого отношения к научным лабораториям) и смотреть, как идет работа. Происходит это достаточно редко, и осуществляет он эти проверки так же поспешно, как и специальные. Из-за этого сотрудники никогда не понимают, по плану Бронсон нагрянул или от нечего делать... Такого поведения достаточно, чтобы вся лаборатория жила в страхе встретиться с начальником военного штаба.

У Бронсона привычка перебивать. Особенно если он волнуется. Даже вышестоящих по чину. Зато он совсем не обидчивый и не особенно гордый, так что сразу забывает произошедшую неловкость, когда ему делают замечание. В самой разной форме.

Уровень образования - так себе. В юности, до военной карьеры он учился в высшем заведении. Но все в Стеклянном доме знают, что знаниями Бронсон не смог бы удивить. Однако бытовой ум и школа жизни незаурядные. Благодаря этому у генерала, конечно, есть деньги и, конечно, есть связи.

Может, и благодаря жестокости... Как объяснить наличие этой картины? Украшение?..

Перехватив мой взгляд, генерал будто объясняет:

– Это напоминание о том, что миллиарды отдали свои жизни, чтобы жили мы. Наша задача - объединиться и построить новый мир для тех, кто выжил.

Слова динатов...Даже как-то неловко за него. Ведь по непонятным мне самому причинам я чувствую к нему некоторое уважение.

Бронсон продолжает:

– Достаточно забыть о проблеме и будет казаться, что ее не существовало. А когда этот ужас у тебя перед глазами, согласитесь, вряд ли можно запамятовать.

Эти слова, конечно, ничего не меняют, но в мою душу хотя бы закрадывается надежда, что даже генералу не чуждо сострадание.

Бронсон пристально смотрит на меня, словно сканирует:

– Вы понимаете, насколько трудно вернуть людям веру?

Да что же за день такой, философский?!

Сказать прямо сейчас, что я не имею малейшего понятия? Вообще не понимаю, что я забыл в Бункере. Похоже, дело серьезное. Окажусь у его истоков, не выберусь.

Я открываю рот во всем признаться, но генерал опережает меня:

– Знаю, вам трудно сейчас представить, как вы будете осуществлять столь непростую задачу. И вам трудно довериться мне, ведь речь идет о большой секретности. Мне нужен был человек не из круга моих поверенных. Да, это риск. Но иначе нам не добиться успеха. Я позволил моим людям решать, кому слить информацию. Раз вы пришли сюда, значит, осознаете, насколько все серьезно. Думаю, понимаете и то, что я буду вынужден следить за вами. Много и часто. Откровенно сказать, каждую секунду. Если наше сотрудничество будет идти успешно, я дам вам больше свободы.