Я чувствую, как по спине течет пот. Однако моя глупая интуиция настойчиво советует выслушать генерала. Я мысленно ругаю себя за любопытство, но мое ненормальное сердце уверено: эту тайну я должен узнать.

– Для участия в проекте недостаточно образования и успехов в науке. Нужна сноровка бойца. Я никак не ожидал, что именно вы придете ко мне. Начнем с того, что я представить не мог, что мои люди как-то выйдут на вас. Но видимо, кто-то из них вам доверяет. А раз это так, значит, есть за что.

Генерал внимательно разглядывает меня. Мое лицо остается неизменным, но внутри все горит. Как это ни стыдно, от страха.

По его меркам, он сказал уже немало. Если догадается, что я не пришел сюда намеренно, что это всего лишь совпадение... Боюсь представить... Я не смогу доказать, будто сказанного им слишком мало. Для них я уже сейчас знаю чересчур много.

– Долгое время Третьему крыло было запрещено участвовать в самых соблазнительных экспедициях.

Поиски новых миров? Попытка отправить корабли с людьми дальше в космос?

– Ученым нашего крыла еще ни разу не приходилось воспользоваться самыми современными технологиями Сферы.

Сфера? А она тут при чем? Это правда, ее еще никогда не использовали в научных исследованиях?

– Если нам и удавалось принимать участие в тех самых операциях (ну вы понимаете, о чем идет речь)...

А вот и не понимаю.

– ... то трофеи оказывались в наших руках очень редко и в таком виде, ну...
– генерал замялся, - мягко сказать, потрепанном. В основном, мы получали только образцы. После того, как их изучит Эпицентр.

Бронсон может говорить о любых новейших технологических разработках.

– Этот эксперимент вернет нам статус.

Я не знаю, что и думать.

– Я хочу вам показать.

Генерал энергично вскакивает и стремительно выбегает из кабинета. Секунду спустя я следую за ним.

Бункер оборудован шикарно. Так что легенды, которые гуляют по острову, отчасти имеют реальную основу. Здесь царит настоящая красота, не такая вычурная, как в вестибюле, напротив, со вкусом. На стенах цифровые пленки: всё блестит и сияет. В опенспейсе многочисленные столы, удобная планировка, много свободного пространства. Все равно мне кажется, так работать в таких условиях, бок о бок с таким количеством людей, невозможно. Я бы не хотел.

По левую сторону зала - небольшие спальные комнаты, видимо, для личной охраны генерала. Кстати, о ней. Солдаты и ученые смотрят на меня вытянутыми от удивления лицами. Они явно в шоке от генерала: как он мог впустить меня в свое логово? Только немец, которого я видел полчаса назад в вестибюле, стоит с непроницаемым выражением лица.

Мы подходим к железной двери. Когда первый помощник генерала открывает ее, я понимаю, что это комната допросов.

– Не волнуйтесь, вас пытать не будем, - неудачно шутит генерал.
– Прошу.

Он пропускает меня вперед.

Интересно, его не смущает, что за всю нашу "беседу" я не проронил ни слова?

Не оборачиваюсь. Не хочу увидеть взгляды служащих, полные неподдельного ужаса. Я и так их чувствую.

Дверь с грохотом закрывается. Я понимаю, что здесь только я и Бронсон.

– Будьте, как дома, - улыбается генерал, если об этом искривлении рта вообще можно сказать "улыбается".

"Пыточная", как обычно, разделена на две части. Мы находимся в просторной комнате, где стоят только стол и два стула, на стенах, как и во всем Бункере, масса техники. Здесь она не просто горит, а пылает огнями. Перед нами на стене висит огромное зеркало. Устройство комнаты допросов особенно не поменялось с двадцать первого века. За этим зеркалом и находится вторая часть комнаты. Там кромешная тьма. Я бы предпочитал не узнавать, что скрывается по ту сторону.

– Я вижу, вы взволнованы, как и я, - обращается ко мне генерал.
– Не хочу долго вас томить.

Он нажимает на какую-то кнопку на пленке. В комнате загорается тусклый свет. В углу лежит девушка.

Ее стройное тело едва прикрыто высохшими листьями, которые каким-то загадочным образом держатся на ее тонкой талии. Светлые волосы, длинные, наверное, до пояса, украшены яркими сине-зелеными перьями. Тело покрыто сложными узорами и даже рисунками. На спине изящная черная бабочка. Линии тонкие, запутанные.

Девушка поворачивается во сне. Я вижу на ее левом предплечье женский портрет. Он выполнен в лиловых тонах, вокруг такие же нежно-фиолетовые бабочки. Слишком мягкие тона для привычных татуировок. На руках, от самых плеч и до кистей, нарисованы яркие цветы. На боку, под ребрами, семь крупных лиловых бабочек.

Девушка вновь поворачивается. Совсем немного. Но достаточно, чтобы я увидел ее лицо. Я понимаю, что она совсем молода. И она прекрасна.

На шее рваная рана.

– Вы что, пытали ее?
– говорю я раньше, чем думаю, а стоит ли задавать такой дерзкий вопрос.