– Отец Огаэ здесь?
– воскликнул Миоци.
– Позови его сюда, Тэлиай, если он еще не спит. Пусть поужинает с нами.

...Когда на пороге гостиной появился невысокий, ссутулившийся человек, с дочерна загорелым лицом и узловатыми натруженными руками, какие бывают у поденщиков и батраков, Миоци встал навстречу ему.

– Я рад видеть гостя и еще более рад видеть отца моего ученика.

– Да воссияет свет Неба в глазах ли-шо-шутиика!
– произнес старик, падая на колени перед Миоци. Тот поспешно его поднял и усадил на подушки у стола.

– Как ваше имя, отче?
– спросил Миоци.

– Огаэ Ллоиэ, мкэ ли-шо-шутиик, - озираясь по сторонам, неловко поклонился он.

Тэлиай принесла блюда, от которых исходил восхитительный аромат восемнадцати трав, делающих ее баранину несравненной. Иэ наполнил чашу вином и подал ее Огаэ-старшему.

– Не смущайтесь, добрый человек, - сказал он.
– Мы - белогорцы, и уважаем и ваши седины, и ваш дальний путь.

Огаэ-старший отхлебнул вина, обмакнул лепешку в подливу у самого края блюда, и, надкусив, положил ее подле себя. Склонив голову, он некоторое время шевелил губами и морщил лоб, словно собираясь с мыслями.

– Мкэ ли-шо-Миоци, - проговорил он вдруг неожиданно твердо, почти сурово.
– Я - из рода Ллоиэ, и мой единственный сын - последний Ллоиэ. Раньше это имя гремело по Аэоле, теперь мы растоптаны в прах. Но среди нашего рода никогда не было рабов! Я благодарен мкэ за его заботу о моем мальчике, за его доброту. Огаэ говорил мне, что вы его даже никогда не наказываете... Но рабство для Ллоиэ хуже самых тяжелых побоев.

– Подождите, мкэ Огаэ Ллоиэ, - хотел прервать его Миоци.
– Я взял вашего сына в ученики, для того, чтобы...

– Мкэ ли-шо-Миоци!
– перебил его Огаэ-старший.
– Я беден, я никогда не смогу отдать вам деньги за Огаэ. Поэтому я умоляю - пусть я, а не он останется вашим рабом! Не смотрите, что я кажусь слишком старым - на самом деле я очень сноровист и вынослив. Я...

Миоци взял его за руку и слегка сжал ее.

– Добрый мкэ Огаэ, выслушайте меня. Ваш сын - вовсе не раб. Он свободный аэолец, каким и родился. Моя мать была из рода Ллоиэ, и я понимаю, как горело бы ее сердце и сердце ее отца, узнай они, что его дети станут рабами.

– Но как же...
– растерянно забормотал Огаэ-старший.- Ведь вы...отдали...мкэ ли-шо-шутиик отдал долг начальнику училища - восемнадцать золотых монет! Я подумал...Огаэ говорил мне, что он - не раб, но он - еще совсем ребенок, и я подумал, что он ничего не понял... О, ли-шо-Миоци!
– он хотел поцеловать его руку, но Миоци обнял его и расцеловал.

– Это я у вас в долгу за то, что у меня такой замечательный ученик.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ЯД ТЕМНООГНЕННОГО.

... Он закрыл глаза. Перед ним снова было море. Верхом на дельфине ехал дядя Николас и весело махал ему рукой.

– Дядя!
– закричал он.
– Куда ты? Постой!

– Куда он захочет - туда и путь мой!
– странно отвечал дядя Николас.

– Кто?
– закричал он в ответ.
– Кто?

– Жеребенок! Жеребенок Великой Степи!
– ответил дядя Николас.

Сашиа.

Он проснулся с улыбкой посреди ночи - сам не зная, чему улыбается. Его буланый конь со звездой во лбу пасся рядом. По воде пруда бежала лунная дорога.

Он сел, опершись спиной на ствол дерева, и стал смотреть на игру лунного света на водной глади, как вдруг лунная дорога исчезла и на мостках впереди появилась стройная девичья фигура.

"Кто-то из имения пришел полоскать в полночь белье?" - с удивлением подумал он.

Вдруг тень исчезла, раздался тихий всплеск, а по лунной дороге побежали ширящиеся безмолвные круги.

И он, поняв, что произошло, скинул с себя одежду и прыгнул в теплую летнюю воду. Она показалась ему вязкой, словно масло.

... Он легко вытащил девушку на берег - она была в сознании, хоть и наглоталась мутной воды.

– Что же ты такая неловкая? Надо быть осторожнее!
– с укором сказал он ей. Девушка странно смотрела на своего спасителя и молчала - по ее лицу текли то ли слезы, то ли струи воды. Ему показалось - она была опечалена и удивлена одновременно. "Какая она... особенная..." - подумал он и спросил, стараясь не испугать ее: