Шрифт:
Каэрэ в гостях у Игэа и Аэй.
Каэрэ проснулся оттого, что его лицо осветило утреннее солнце. Он плохо помнил, как он попал сюда - в ноздрях еще стоял, мешаясь с ароматом весеннего сада, тяжелый запах конюшни. Из распахнутого окна веял ветер.
Он сел, удивленно ощутив, что почти здоров. Вытряхнув клок сена из волос, Каэрэ встал, и, шатаясь, подошел к окну.
Узкая тропка спускалась с холма вниз, на лужайку, на которой паслись несколько вороных коней - с широкой грудью, коротконогих, с крепкими бабками.
"Да, на тяжеловозах быстро не ускакать, но все же..."
Он мысленно измерил расстояние до лужайки. Огляделся - комнатка была пуста; кроме его постели и циновок из травы на полу, здесь ничего больше не было. Он помедлил и, подавив крик боли, подтянулся на руках, перевалившись через оконный проем в заросли густой травы. Снова огляделся - ни звука, ни движения.
Скользнув вниз по склону, почти скатившись, он оказался возле коней, перевел дыхание, борясь с неожиданно возникшей слабостью... До него доносился свист птах из кустов. "Смех?
– Смех, смех!"
...Он растреноживал коня, вытирая холодный, липкий пот со лба, а кони ржали и волновались. Движение вокруг усиливалось, земля, качаясь, начала уплывать.
Он выпрямился и через пелену надвигающегося на глаза тумана увидел высокую фигуру.
– Ну, здравствуй, - услышал он.
Дальше Каэрэ помнил, как он хотел вскочить на спину коня, как незнакомец удержал его, как они, сцепившись в борьбе, вместе повалились на землю и как кони испуганно ржали.
– Не сметь его бить!
– закричал незнакомец двум подоспевшим здоровенным рабам, которые схватили неудачливого беглеца.
– Не сметь, я сказал!
Каэрэ заметил, что правая рука человека была согнута в локте и за кисть притянута ремнем к поясу, а пальцы ее бессильно свисали.
– Отведите его обратно, - добавил он, кивнув в сторону дома на холме.
– Или лучше отнесите, - поправил он себя, взглянув на побелевшее лицо Каэрэ и темное пятно, расплывающееся на повязке на его плече.
– Мкэ ли-Игэа...
– начал запальчиво один из рабов, но осекся.
...Каэрэ почти не сопротивлялся, пока они тащили его в дом и связывали ему руки и ноги простынями.
– Ты, неблагодарная скотина! Твое счастье, что мкэ Игэа запретил тебе врезать, а то бы ты у меня узнал!
– говорили рабы наперебой.
– На благодетеля набросился! Он с тобой две ночи сидел, совесть твоя свинячья! Да из каких ты краев? Там, видно, принято на добро злом отвечать.
– Сбежать хотел! А ли-Игэа потом - отвечай перед ууртовцами! Они и так зуб на него имеют. По закону он бы стал твоим пособником в побеге, а за это знаешь, что бывает?
– Вот насыпят тебе теперь на спину соли с перцем, тогда узнаешь!
Каэрэ ничего не отвечал, уткнувшись лицом в циновку.
В комнату вошел Игэа.
– Ну что, беглец?
– спросил он устало и сел на пол, рядом с Каэрэ, достал из-за пояса глиняный кувшинчик и щедро вылил содержимое на спину раба. Каэрэ смертельной хваткой вцепился зубами в циновку, чтобы не закричать. Соль и перец - какой же это верный способ добиться подчинения раненого, это так просто и так надежно...
– Ты что?
– обеспокоенно спросил сидящий рядом с ним.
– Тебе плохо? Голова кружится? И сурово обратился к рабам: - Ох, как вы его связали! Это ни к чему - развяжите-ка его.
Рабы развязали удивленного Каэрэ, который прислушивался к непонятным ощущениям, меньше всего похожим на жжение соли с перцем.
Рабы стояли у дверей.
– Можете идти, - кивнул Игэа.
Рабы скрылись.
– Я вижу, ты уже совсем здоров, - промолвил Игэа.- Ты что, подумал, что я перца тебе на раны насыплю? Поверил моим оболтусам? Им-то хозяева сыпали, да... им есть, что вспомнить... Куда ты хотел бежать?
– Неважно, - ответил Каэрэ, скрипнув зубами.
– Вокруг - имения храма Уурта - тебя бы поймали к вечеру... Ты голоден?- спросил он.
– Да, - неожиданно для самого себя ответил Каэрэ.
...Высокая красивая женщина с ранней сединой в темных волосах сменила повязку на его плече и поставила перед ним глиняную миску с ароматной похлебкой, от которой исходил давно забытый запах мяса. Окуная лепешку в темно-красное варево, он жадно принялся за еду.
– Ты давно в этом имении?- спросила женщина, печально глядя на него.
– Нет.
В ее глубоких темных глазах было нечто большее, чем сочувствие - в них было сострадание.