Шрифт:
— Хватит ли у тебя смелости всадить ее в него? — озабоченно спрашивает Куснирас.
Ангела заступается за Пепиту:
— Что за вопрос, Пепе! Конечно, у девочки хватит смелости!
Пепита стоит как пришибленная: под искусственной ретушью глаз — натуральные темные круги, белая рисовая пудра на бледном как мел лице, где трепещет рот, словно живая рана.
— Еще есть время отказаться и придумать иной способ, — говорит Куснирас, чье беспокойство отнюдь не уменьшается при взгляде на эту исполнительницу священной миссии.
Пепита вдруг оживает, словно марионетка. Вихляет задом, вытягивает шею, раскидывает руки в стороны и сдавленным голосом говорит:
— Я хочу танцевать, я хочу танцевать! Хочу танцевать танго с Мануэлем Бестиунхитраном. Это будет самый счастливый день моей жизни.
Убивон от радости пускается плясать арагонскую хоту, делает два па и, запыхавшись, восклицает:
— Замечательные слова! Ай да красавица!
Ангела, пряча свои опасения на дне души, говорит:
— Конечно, ты и потанцуешь, и спасешь свою родину, но сначала прими успокоительное.
У Куснираса холодеет нутро.
Ангела открывает шкаф, вынимает флакончик с пипеткой и капает три капли валерьяны в стакан с водой. Все смотрят, как поэтесса пьет воду, когда на сцене появляется дон Карлосик, во фраке, обалдевший от счастья, потирающий ручки, и шутливо спрашивает:
— Что это вы затеваете? Какой заговор тут плетете?
Перед зеркалом в своем доме в Каскоте, с помощью своей усатой жены и негра Себастьяна маршал Бестиунхитран надевает пуленепробиваемый жилет, рубашку, манишку, жесткий воротничок, черный галстук, брюки, а когда дело доходит до обычного жилета, он, пытаясь застегнуть пуговицы, убеждается, что тот не сходится на груди.
— Сволочь, не сходится! — восклицает он разочарованно.
Донья Грегорита, отступив на несколько шагов и созерцая его, как статую, советует:
— Надень мундир.
Бестиунхитран раздражается:
— Какого черта ты предлагаешь мне идти на это сборище в военной форме? Или ты не соображаешь, что значит этот смокинг? В доме умеренных я должен быть одет как умеренный. Это означает, что отныне и впредь я не только лидер прогрессивных, но и умеренных тоже. С партиями покончено, я — король на этом острове. Поэтому можно и рискнуть. Так что долой доспехи!
Себастьян и супруга покорно помогают ему освободиться от брюк, галстука, жесткого воротничка, манишки, рубашки и пуленепробиваемого жилета.
Глава XX. Все танцуют
В вестибюле дома Беррихабалей Ангела и дон Карлосик встречают только что прибывших Роллс-Ройсалесов. После поцелуев в щеку и рукопожатий дон Бартоломе, благоухающий одеколоном «Ветивер», и донья Кресенсиана, на груди которой, как на витрине, возлежат жемчуга и бородавки, берут друг друга под руку.
— Мы еще увидимся, — говорит донья Кресенсиана Ангеле, помахивая пальчиками.
— После такого шикарного празднества, — говорит дон Бартоломе дону Карлосику, — ты, пожалуй, отделаешься от всех налогов.
Польщенный дон Карлосик подмигивает ему и напоминает:
— Не забудь о визитной карточке.
Чета Ройсалесов, толстых и довольных собой, шествует рука об руку в большой зал, стукаясь бедрами через каждые два шага и помахивая визитной карточкой.
Шофер Беррихабалей, обряженный лакеем — в специально купленной ливрее с галунами, — стоит у дверей в зал. Получив карточку из рук дона Бартоломе, он делает шаг через порог и вопит:
— Его превосходительство сеньор дон Бартоломе Ройсалес-и-Авточа и его превосходительная супруга донья Кресенсиана Тучнее!
Празднество только начинается, и зал наполовину пуст. Ройсалесы с порога приветствуют своих друзей так, будто не видели их многие годы, будто только что вернулись из Европы и еще стоят на палубе трансатлантического парохода.
Затем супруги расстаются и муж, владелец сахароварен, присоединяется к дону Бальдомеро Даромбрадо, оптовику-бакалейщику, к дону Игнасио Пофартадо, владельцу магазинов, к дону Чефоро Двустопехе, хозяину фирмы «Красный ярлык», и к дону Аристидесу Гранбосо, торговцу бананами и копрой. Жена шествует к стульям у стены и садится между доньей Сегундой Пофартадо, зевающей от скуки, и доньей Чонитой Даромбрадо, со своего места неодобрительно поглядывающей на двух своих укутанных в тюль дочек, которые на другом конце зала громко хохочут, слушая рассказы Тинтина Беррихабаля, которому впервые разрешили появиться на балу.