По пути от дома до театра Ангела молчит, словно воды в рот набрала, и мечет по сторонам яростные взгляды. В театре, когда девица Парнасано и Бертолетти обсуждают декорации, ее вдруг осеняет одна мысль. Она возвращается домой в прекрасном настроении, поднимается к мужу, входит без стука в спальню, застает его все в том же кресле и в полном унынии и преподносит ему сюрприз:

— Я изменила свое намерение. Мы устроим прием Бестиунхитрану.

Дон Карлосик от радости почти лишается чувств.

— Благодарю тебя, Ангела, благодарю, — говорит он, целуя руки жене.

Она молча глядит на него, будто потешаясь над его восторгами. А он, святая простота, в порыве благодарности продолжает лобызать руки своей супруги, вовсе не подозревая, какие черные замыслы гнездятся в ее голове.

В десять утра Куснирас — пижама, шелковый халат, сеточка на волосах — завтракает на террасе, глядя на деревья в патио. Подхалуса, убрав тарелку с легкими следами бифштекса и картофеля, подает кофе, рядом с чашечкой кладет газету.

На первой полосе «Всего света» красуется фотография Бестиунхитрана, приводящего в действие (весьма неуклюже) первый ткацкий станок на церемонии открытия первой прядильно-ткацкой фабрики, основанной в Пончике французским капиталом. Настоящая церемония открытия состоялась днем раньше, перед званым обедом с богатеями, но об этом в газете не пишется.

Убедившись, что больше ничего не требуется и что хозяин развлекается газетной ерундой в тенистом патио, Подхалуса идет на кухню и готовит себе завтрак.

«Дион-баттон» Беррихабалей останавливается на улице Кордобанцев у дома Куснираса. Шофер, истекая потом в своей ливрее, вылезает из автомобиля, идет к подъезду и отвешивает дверным молотком два удара, сотрясающие вестибюль. Подхалуса, грызущий в кухне кости с хрящами, подскакивает на стуле, отирает рот коркой хлеба и бежит вниз по лестнице, опуская засученные рукава.

— Сеньора Беррихабаль хочет видеть сеньора Куснираса, — говорит шофер, произнося каждое имя с легким поклоном.

Подхалуса молчит, напыживается, заглядывает в автомобиль, видит, что его за человека не считают: Ангела в шляпе и в серьгах с подвесками, предусмотрительно расположившись на заднем сиденье, молча смотрит поверх него. Затаив глубокую обиду, он говорит шоферу:

— Пойду доложу.

Ангела в скромной, можно сказать, монашеской одежде сидит на террасе рядом с Куснирасом, пригубливает стоящую передней demi-tasse [9] , промокает салфеткой губы и говорит:

— Убивон предлагает бросить вторую бомбу и тем продемонстрировать нашу солидарность с мучениками. Думаю, это нам не подходит. Яполагаю, что лучшей данью памяти нашим погибшим друзьям будет успешное завершение той попытки, которая стоила им жизни…

Куснирас ерзает на месте, досадливо поглядывает на визитершу, сующую нос не в свое дело, и говорит:

— Ангела, все это — моя забота. Обещаю тебе, что я свою миссию выполню.

Ангела смотрит ему в глаза и говорит, проникновенно и доверительно:

— Я абсолютно уверена в этом. Я пришла не упрекать тебя. Напротив. Я пришла просить тебя возглавить нас.

Куснирас недоуменно смотрит на нее:

— Возглавить «вас»? Кого же это?

Ангела опирается руками о стол и говорит с подкупающей пылкостью:

— Я не спала всю ночь и думала о том, что в последнее время происходило в Пончике. И поняла: ты — не единственный, кто думает, что пора покончить с Бестиунхитраном.

Куснирас вовсе не собирается возражать и словно бы впадает в задумчивость.

Ангела продолжает:

— Ты уже предпринял одну попытку, наши друзья предприняли вторую, но не кажется ли тебе, что будь ваша деятельность согласована, были бы достигнуты лучшие результаты?

Раздраженно махнув рукой, Куснирас говорит:

— Если бы наша деятельность была согласована, твои друзья не полезли бы во Дворец.

Ангела не улавливает истинного смысла фразы.

— Совершенно верно. Ты единственный человек на острове, обладающий умом, храбростью и решимостью, достаточными для того, чтобы выполнить задуманное.