Оставались копоть и грязь, покрывавшие меня с головы до ног, и трупный запах, пропитавший, казалось, все тело насквозь.

На мое счастье, в душевом баке оставалась вода. Щедро расходуя ее, я принялся оттирать себя мочалкой — так, будто от моего усердия зависело спасение если не целого мира, то уж этого города точно. История, приключившаяся на его кладбище, проворачивалась передо мной раз за разом, во всех ее омерзительных подробностях, от начала до финала.

«Ты все равно ничего не понял»…

Последние слова Вурдалака сильно смахивали на то, что вопили перед смертью все культисты — конечно же, если у них оставалось на то время. Но их предсмертные проклятия могли повредить не больше, чем та горячая вода, которая струями лилась мне на голову. И не более, чем ее шум, путали меня бессильные угрозы. За последние недели я переслушал их в таком количестве, что вообще перестал обращать внимание. Классические финальные титры…

Слова Вурдалака были тривиальны. Но мысли — предельно неожиданны. Горячечный абсурд, сопровождаемый нереальными картинами демонических образов, — меня озадачивала эта пущенная под занавес ментальная ахинея, как по своему бредовому содержанию, так и по эмоциональной палитре. Вурдалак корчился в пламени, но его бессилие причудливым образом мешалось с торжеством, а обреченность — соседствовала со злорадством.

Это было странно, с одной стороны. Но с другой — и Вурдалак был личностью, мягко говоря, необычной. Минус на минус давал плюс, и переменная «странность» сокращалась. Оставалась пара-тройка мелочных ссадин взамен двух десятков уничтоженных культистов, в числе которых оказался и Генерал Карательного Легиона… Это был неплохой итог.

Выключив воду, я наложил на саднящее предплечье свежую повязку и пошел спать.

Я полагал, что засну, едва опустив голову на подушку, но ошибся. Едва я оказался в постели, как мной овладело беспокойство. Я не мог расслабиться, ворочался с боку на бок, гадая о миссии, которую «доверили» Вурдалаку. Я опасался, что в записях не найдется на это прямых указаний — лишь некие туманные посылки. И в лучшем случае понять их станет возможно, сопоставив с увиденным в церкви, услышанным от самого Вурдалака. То есть только с моей помощью.

Но что я узнал и услышал? Какую-то нелепую чушь про «Авеню Ночи»?

Генерал Карательного Легиона не мог заниматься нелепой чушью. Если так, то непонятное начертание на полу не было частью очередного дурацкого ритуала, единственный смысл которого — запудрить головы послушникам Внешнего Кольца. Накануне моего визита Вурдалак явно успел провернуть нечто, заставившее его испытывать чувства, граничащие с триумфом… В котле булькали разваренные до жижи человеческие останки — но он косился туда так, будто готовилось что-то немыслимое, неописуемо ему нравящееся. При том, что в ходе сканирования памяти я не нашел никаких ссылок на каннибализм.

«Ты ничего не понял…» На что это чудовище намекало? Пока в Хранилище поймут, время, может статься, будет потеряно…

Выругавшись, я поднялся с постели и отправился за добытым. Пристроив сумку рядом с креслом, включил кофеварку и зажег сигарету.

Первым делом я достал несколько цилиндрических футляров. Внутри были свитки, ветхие и испещренные клинописью — истинные «тени прошлого». Вероятно, будь я археологом, то отнесся бы к ним с должным трепетом и энтузиазмом.

Но я не питал к папирусам Вурдалака ни малейшего благоговения. Корявые рисунки с пытками и аляповатые чертежи садистских изобретений украшали манускрипты в таком изобилии, что не оставалось никаких сомнений — этот «памятник прошлого» ничем не более чем записки маньяка. Были они составлены на эламском или на аккадском, имели ли отношение к эпохе, когда Персией правила династия Ахеменидов, либо написаны много позже — мне было все равно. Меня мало занимали различия между аккадским языком и арамейским «койнэ», мне требовалась информация, приближенная к моему времени.

Поэтому я сложил бесполезную макулатуру обратно в сумку и перешел к черному фолианту, инкрустированному зубами и фалангами пальцев.

Раскрыв его, я чертыхнулся и пообещал себе, что обязательно изучу латынь, как только с делами станет полегче. Хотя бы для того, чтобы не делать понимающее лицо, когда Магистр или Командор вворачивают свои реплики на мертвом языке.

На смену непонятным закорючкам Древнего Мира пришел готический шрифт, и по цифрам я догадался, что велся подсчет жертв. Нашел места — Лондон, Нюрнберг, Прага, Венеция — и даже даты. Трактат-жизнеописание начинался с 1243-го и заканчивался 1658 годом. Очевидно, большую часть Средневековья Вурдалак провел в Европе и, желая оформить продолжение своих записок должным образом, привлек хорошего каллиграфа. Схемы изуверских приспособлений теперь были представлены в виде тщательно выведенных миниатюр. Присутствовали рубрики и сноски, золотые и красные буквы, орнаменты и маргиналии… Вдоволь полюбовавшись этим «великолепием», я отложил мерзкий том в сторону.

В сумке оставалась одна вещь: большая и старая бумажная книга. Переплет без каких-либо тиснений или надписей… Начало было датировано второй половиной двадцатого века, когда Вурдалак перебрался на территорию Советского Союза. Записи были на русском — и поэтому полностью понятны.

Заметки о пытках именовались как «Алая Тауматургия» — ни много ни мало. Черно-белые фотографии перемежались снимками «Полароида» и распечатками фотопринтера. Я листал, то вчитываясь, то пропуская, то вглядываясь в картинки, то поспешно отправляясь дальше.

В последние полгода садистская писанина начала разбавляться потугами на философию — в ее смеси с оккультизмом. Но начинавшиеся более или менее внятно эссе переходили в такую же ерунду, которую я прочитал в его голове. Последний месяц мутные записи начали превалировать над всем остальным.

«Созерцал ли ты облик иных миров, лики иного бытия? — прочитал я заметку, расположенную как пояснение рядом с фотографией пленника, подключенного к электрическим проводам. — Нет, ты не видел тех золотых созвездий. Твое тело не обтекала лазурная эктоплазма. Это был сапфир, это был оникс… Это был экстаз и это был катарсис. О нет, ты не парил, не ощущал резонанс сладостных вибраций, пронизывающих самую суть твоего существа…»