— Ты дала ей какое-нибудь имя?

Игрушкам часто дают имена — включая тех, которые стреляют.

— Нет, ничего в голову не пришло. Смотри, — она забралась в седло, — вот так я тогда сидела. Точно?

— У тебя упали туфли, а платье задралось вот так.

Андрей провел рукой по ее бедру, слегка приподняв легкую юбку. Женщина соскользнула с деревянной лошадки, уходя из-под мужской руки.

— Пошли вниз, кофе готов!

На кухне она поставила перед ним глубокий бокал с взбитыми сливками, политыми вишневым вареньем.

— Смотри, что у нас есть! Любишь такие? Я —

очень! Бери еще!

В глазах блеснули слезы. Или ему показалось?

«Женщина кормит мужчину, а тот уходит на войну. Бери, бери еще! Может, тебе того, этого?.. Мать так же кормила, когда уезжал: у самой на глазах слезы, отец отвернулся, а она — ну, съешь еще кусочек... Черт, сволочизм какой-то!»

— Конечно, Пэт, с удовольствием, — кивнул Шинкарев. — А когда пойдем смотреть на камни?

— Сейчас и пойдем.

День за окном внезапно потускнел; померкла и вновь загорелась зелень листвы, по которой промелькнули быстрые пятна света и тени. По саду прошел ветер, первые крупные капли упали на горячую черную дорожку.

— Муссон пришел?

— Нет, просто дождь. — Она вскочила из-за стола, схватив Андрея за руку. — Пошли скорее!

Все потемнело, замерло. Ливень обрушился на сад, когда они, уже мокрые, заскочили в легкий павильон, стоящий среди невысоких раскидистых сосен. Над ними поднималась восьмиугольная крыша из зеленой глазурованной черепицы; внутри было темно, сухо; застоялся запах пыли и старого дерева. С загнутых карнизов лились струи воды, летели брызги, а дальше стояла плотная стена, сотканная из отвесных серых нитей. Патриция, обняв тонкую красную колонну, молча смотрела на дождь, Андрей же, встав сзади, провел пальцем ей по спине, словно пересчитывая позвонки, а затем, пропустив ладони у нее под мышками, положил руки на грудь. Упругая ткань купальника поднималась и опускалась, под ней, в такт дождю, билось сердце, а из темного переплетения стропил внимательно смотрел глазок телекамеры...

— У меня странное предчувствие, Эндрю.

— Что-то определенное?

— Нет, ничего... Может, просто грустно.

Дождь начал стихать, заблестела под солнцем мокрая хвоя сосен, а женщина, снова уйдя из мужских рук, стояла босиком в прозрачной лужице, подняв лицо к последним светлым каплям.

«А Чен-то прав. Даже такой дождик помешает здорово. А муссон придет, в грязи до ушей нахлюпаемся».

— Ну, что задумался? — крикнула Крыса. — Пошли посмотрим на камни.

Идти, собственно, никуда не требовалось. Камни лежали на узком склоне, по которому плескали ручейки; среди скал и валунов бурлили каскады; дождевая вода стекала в нижний пруд. Меж камней росли редкая трава и крупные белые цветы. От земли поднимался пар, мокрые глыбы блестели на солнце, показывая свои яркие и чистые цвета. Патриция высоко подняла юбку, ее крепкие загорелые ноги были забрызганы грязью. Она положила руку на мокрую бугристую поверхность.

— Все камни привезли из Китая.

— Зачем?

— Это классические камни, упомянутые в старом каноне по устройству садов. Вот эти, с прожилками, как у яшмы, — с гор Линби. Причудливые, с дырками — со дна озера Тайху, их так проточили волны. Большие белые привезли с гор Кунынань, это в провинции Цзенсу. Плоские, с красным узором, — из Шаньдуня, а беловатые, с черными вкраплениями, — с Юго-запада. Всего, как видишь, пять пород.

«Китаец ее учил? Интересно».

— Откуда ты знаешь?

— Я люблю камни, — ответила Патриция. — Я молчу, они говорят.

— Как это?

— Ветер свистит в отверстиях. И еще вот так. — Подняв железную палочку, видимо специально положенную у причудливой глыбы, она ударила по камню. Над садом поплыл глубокий, чистый звук.

— Нравится? Попробуй сам.

Эхом на удар Андрея донесся автомобильный гудок.

— Чен приехал, — сказала Патриция враз изменившимся тоном, деловым и тревожным одновременно.

— Все, идем.

«Да, это все».

***

Чена они нашли на кухне. С чашкой в руке он задумчиво стоял перед открытым холодильником, раздумывая, что оттуда взять. Китаец был одет в военную форму, обут в тяжелые армейские ботинки. Рукава пятнистого кителя высоко закатаны, знаков различия нет.

— Здорово! Ну как у вас, все нормально? — спросил он, внимательно глядя в глаза Андрею.

— Нормально, нормально! Иди за стол, сейчас я тебя накормлю, — ответила Патриция, плечом отодвинув Чена от холодильника.

— И его накорми, — распорядился тот, показав на Шинкарева. — Мы уезжаем.

— Ох, Чен... — Патриция прислонилась спиной к холодильнику, глядя в сад. — Что-то плохо мне.

— У вас тут правда все нормально? Ладно... — Чен обнял Патрицию за плечи, — не переживай, детка, прорвемся!

«Никогда не любил этого «прорвемся». Все, кто так говорил Андрею, не собирались никуда прорываться — наоборот, норовили, схватив кусок, быстро уйти в кусты. Хотя к Чену это не относилось. По крайней мере, Андрею хотелось так думать.