— Но, ребятки, что было, когда Парра открыл проделки Пардиньяса! Я думал, что сержант пристрелит его на месте. «Со мной шутки плохи, мерзавец!» — орал он, наведя на Пардиньяса винтовку. Только случайно он не спустил курка.

— Но недолго ему пришлось веселиться, — сказал один из подошедших послушать Патрисио. — Не успел ты уйти, как беднягу Сан-Сисебуто ранило в плечо.

Разговор стал угасать. Называли имена других раненых и убитых, все помрачнели и смолкли.

— Эй, ребята! — крикнул появившийся Риера. — Знаете, что нас отводят?

— Куда?

— В тыл. Я слышал, будто бы снова в Торремочу. Солдаты высыпали на улицу.

— Неужели заставят топать пешком? — спросил Луиса.

— Нет, повезут в королевской карете, — отозвался Патрисио. — Да в тыл, ребятки, можно и на своих двоих!

Большинство солдат порастеряли кто вещевые мешки, кто одеяло, а кто и то и другое. Все были грязные, оборванные, с недельной щетиной на лице, мрачные, падающие с Sor от усталости. Будто несколько месяцев прожили в тяжелых лишениях. Колонна, вытянувшаяся вдоль дороги, имела жалкий вид.

Селение осталось позади. Его едва успели разглядеть. Какая-то деревушка, никому не нужная. Аугусто обернулся. Маленькая, бедная деревушка. Высилась церковная колокольня, каменная, даже величественная. Часть домов была разрушена авиацией, часть пострадала от снарядов. Внутренность домов обнажилась, подобно вспоротым животам. Аугусто видел грязь, мусор, гусеничные следы танков на перепаханных полях, стенку фонтана, возле которого остановились попить, серую, унылую дорогу, обсаженную деревьями, верхушки которых были срезаны осколками снарядов. Отчетливо ощущал особую, неповторимую атмосферу, напряжение, остающееся в воздухе деревень, по которым прошла война. Что-то необъяснимое было в свете, в запахе… Черт его знает… В самом виде деревенских дорог и проселков.

Колонна растягивалась. Предстояло пройти совсем немного, но большинство уже еле двигалось. Несколько дней они оставались без еды, без сна, обессиленные постоянной близостью смерти. Грустные, изможденные, с перепачканными лицами, солдаты подолгу отдыхали в придорожных канавах.

Так постепенно добрались до селения. Каптеры, повара, писари и другие нестроевые, не принимавшие участия в боях, высыпали поглазеть на подошедшую колонну.

Их обуревало смешанное чувство гордости за мужество своих товарищей, стыда за то, что сами они в боях не участвовали, и неудержимой радости, что избежали смертельной опасности. Все побросали свои дела, оставили разговоры и внимательно разглядывали подошедших. Даже товарищей узнавали с трудом.

Некоторые были потрясены.

— Неужели это ты, Гусман?

— Я самый.

— Да ты на себя не похож!

И тем не менее это был он. Лугу сто сам чувствовал, что в нем решительно и бесповоротно что-то изменилось. Бороться с этим было бесполезно, он отлично понимал, что уже никогда не вернуть прежней беззаботности, улыбок, наивной восторженности.

Он улегся прямо в поле, подложив руки под голову. Там, на Эль Педрегале, остался его вещевой мешок со сменой белья, остались одеяла, которые раздобыл Патрисио. Невдалеке пылали огни полевой кухни. Готовили ужин. Слышались голоса. Кто-то выстукивал ложкой по алюминиевому котелку. Тан, тан, тан… Из кухонных труб валил густой дым: черный внизу, постепенно бледневший выше и, наконец, совсем терявшийся в бледно-голубом небе.

— Ты что тут делаешь?

Аугусто взглянул на Патрисио, который неслышно подошел.

— Как видишь, ничего.

— Сейчас будут раздавать ужин.

— Да?

Патрисио сел рядом.

— Я послал телеграмму родителям, чтобы приехали ко мне.

«А что, если вызвать Марию? — подумал Аугусто. — Эх, если б можно было обнять ее и Антонио!» И он вдруг почувствовал себя почти счастливым.

— И я вызову своих, — сказал Аугусто.

В тот же день, к вечеру, отбыли в другое селение, дальше в тыл.

Колонной командовал лейтенант Ромеро. Строй не соблюдали. Лейтенант сказал: «За мной, друзья». И сам смешался с толпой солдат. Шли полями, покрытыми сухой травой и мелким кустарником. То и дело слышался спокойный, душевный голос лейтенанта. «Да, друзья». Иначе он их не называл. И солдатам сразу стало легче, покойнее. Он нашел единственно нужное слово, подобно матери, которая одна может утешить напуганного ребенка. В сущности, слово это само по себе ничего не значит, но в голосе лейтенанта было столько нежности и тепла. Он говорил «друзья» — и им этого было достаточно.

Селение, в которое они направлялись, находилось неподалеку. Над ним господствовал холм с развалившимся замком на вершине. Целиком сохранилась только башня. Она напоминала трубу парохода, который медленно плыл по пустынному, выжженному солнцем, желтоватому океану несчастной Кастилии.

Селение было разбросанное, ничем не примечательное. Аугусто даже не запомнил его. Остальные тоже. Как железнодорожную станцию, на которую выбегаешь попить воды и перекусить. «Да, селение большое и уродливое». И через несколько месяцев они бы смогли сказать немногим больше. «Пробыли там день, три, неделю…» Вроде случайной станции на пути: «Вышел на какой-то станции выпить. Черт его знает, что это была за станция! Станция как станция». Самая обыкновенная станция. Вот так и это селение. Побыли и отправились дальше.