Шрифт:
— Я совсем замотался, — солгал он приятелю. — Да и времени на учебу не остается.
Он был счастлив, что доставил Хуану радость. Ведь так приятно помочь другу. Пожалуй, в мире нет ничего лучше.
— Ты сделал для меня больше, чем родной брат, — не раз говаривал ему Хуан,
В этих случаях Аугусто чувствовал себя необыкновенно взволнованным и был готов на еще большее самопожертвование.
Воспоминания Аугусто были прерваны голосом капрала, который будил спавшего неподалеку часового.
— Вставай, пошли! Аугусто вздрогнул.
— Что случилось? — сонным голосом спросил солдат.
— Подъем!
— Знаешь, иди ты подальше со своими шутками!
— Пошли, пошли! — сердито прикрикнул капрал.
Аугусто мрачно поглядел на них. Но оба тут же растворились в темноте. Аугусто осмотрелся вокруг. Кромешная тьма. Звезды отбрасывают холодный матовый свет, каким отсвечивают орудийные стволы. Было дьявольски холодно. Ночной воздух словно одеревенел, малейшее его движение ранило. Гусман подумал, что все случившееся с ним совершенно нелепо. Ну для чего он тут? И сразу же его охватило чувство беспомощности и безнадежности.
Так провел он всю ночь без сна, дрожа от холода. Болели затекшие плечи и ноги. Мучила жажда. Он лизнул иней, покрывавший его одежду.
Теперь Аугусто думал о своих, о сестре Марии. Вспомнилось, как она дрожащими руками укладывала в его вещевой мешок пижамы, новый костюм, галстуки… Перед отправкой из Леона он отослал все это. Если бы домашние могли его видеть сейчас!.. Мать и сестры вечно твердили ему: «Ради бога, побереги себя. Смотри не простудись! Ради бога!»
Глава третья
Он заметил на горизонте тонкую мутно-молочную полосу. Начало светать. Его охватило неистовое, ребяческое желание орать во все горло, торопить день, только бы он не мешкал с солнцем и поспешил прогреть его тело, почти заледеневшее от стужи.
Он поднялся. Другие еще сидели в оцепенении. Пепел был холодным и серебристым, как вода в луже. Принялся расхаживать взад и вперед каким-то скованным, одеревенелым шагом. Шлепал себя по ляжкам, по телу.
Неподалеку стоял часовой.
— В чем дело?
— Ничего, пытаюсь согреться.
Другие солдаты бродили по лагерю, их фигуры смутно вырисовывались в предрассветной мгле. Стоял серый, промозглый туман. Солдаты двигались медленно, ежась от холода, как бы потеряв ориентировку.
Натолкнулся на Бороду. Тот лежал кверху брюхом и храпел. В бороде сверкал иней, одеяло наподобие кушака было обернуто вокруг поясницы. «Поразительный тип!» — восхищенно подумал Аугусто.
Рядом с Бородой с открытыми глазами лежал Ломас, один из штабных связистов. Аугусто взглянул на него.
— Здорово, старик!
Связист, опершись на локоть, приподнялся. Посмотрел на Бороду. Взглянул своими прозрачно-голубыми глазами на Аугусто.
— Счастливец!
— А ты?
— Не спал всю ночь. От холода зуб на зуб не попадал. Он сел и потянул Бороду за одеяло.
— Надо разбудить. Не то схватит воспаление легких.
— Кто? Этот? Да никогда в жизни! Он выносливее любого мула, — засмеялся Аугусто.
— Как знать.
Аугусто отошел. Ему было жаль этого парнишку. Из-за него у Аугусто и начались нелады с Бородой. Борода прямо-таки приворожил его. Ломас ходил за ним следом, как собачонка. И Борода обращался с ним совершенно бесцеремонно. Ломас был еще мальчик, хрупкий, болезненного сложения, трогательно застенчивый и покорный. Он восторгался силой Бороды. С ним он чувствовал себя одновременно и защищенным и беззащитным. Борода злоупотреблял своим влиянием. Дружбу они свели через восемь или десять дней по прибытии в африканскую казарму. Борода подбил Ломаса стать на раздачу в столовой.
— Давай так: когда я подвигаю тебе свою миску — наваливай без стеснения.
Так доставались ему лучшие куски, и вначале никто этого не замечал. Но вскоре однополчане начали избегать стол, за которым сидели Борода и его приятель.
— Знаешь что, дружок? Напиши-ка родителям, пусть раскошелятся да пришлют посылочку, — уговаривал Борода.
— Зачем? Мне ничего не надо.
— Откуда ты знаешь, милок? Слушайся-ка лучше старших.
Ломас сдался. И тогда началось; раз десять на день слышалось:
— Слетай, орел, притащи ломтик ветчины, что у нас там хранится…
Ломтик исчезал в его ненасытной утробе.
— Пожуй и ты чуть-чуть, милок. Только гляди не налегай! — и Борода разражался раскатистым хохотом.
Борода таскал его по кафе, киношкам, игорным домам. И всякий раз Ломас предупредительно хватался за бумажник.
— Не сердись, орел, платить будешь ты.
Аугусто с любопытством приглядывался к Бороде. Видел, как тот слоняется из стороны в сторону, что-то высматривая, вынюхивая. «Знаешь, милок, лучше тебя нет никого на свете», — вдруг ошарашивал он очередную жертву. «Интересно, что он собирается выудить у этого бедняги?» — размышлял Аугусто. Борода безошибочно достигал цели. Его обычная тактика заключалась в дружеском похлопывании по плечу, шуточках, двух-трех льстивых словах. И всякий раз действовала безотказно. У Бороды была удивительная способность завоевывать доверие людей. Если он к тому же еще старался, то отказать ему было решительно невозможно. Настолько велика была сила его обаяния. Он был законченным эгоистом, и обаяние его было мнимым, но поразительно действенным.