Сол Бордо, предполагаемый Призрак Французского квартала и, возможно, мой демон музыки, доволен. Мой пульс учащается при мысли, что он мог быть доволен мной.

Где-то по пути, во время осмотра, у меня перехватило дыхание. Мой желудок сжимается, и я начинаю чувствовать жар по всему телу.

Он делает шаг вперед, но неуверенность в желании, пульсирующем в моих венах, заставляет меня повторить его движение назад. Мимолетная улыбка сменяется хмурым взглядом, прежде чем до меня снова доносится его восхитительный голос. На этот раз беспокойство пронизывает каждое слово.

— С тобой все в порядке?

— Что? — я болезненно хриплю. Я прикрываю руками шею, как будто то, что причиняет мне боль, исходит извне. Я пытаюсь сглотнуть, но слюна, которую мне удается собрать, словно лава, стекает по моему горлу.

— Сядь на кровать, — хмуро приказывает он.

Мое тело подчиняется прежде, чем успеваю это остановить, и я наблюдаю за ним со своего места на кровати, когда он исчезает через открытую дверь в правой части комнаты. Он не включает свет, но из крана течет вода, и он появляется снова с полным стаканом.

— Вот, выпей. Доктор Порша сказала, что сегодня ты будешь испытывать жажду.

Я нетерпеливо беру чашку и подношу ее к губам, не заботясь о том, что расплескиваю содержимое. Когда я заканчиваю, то делаю вдох, как будто пробыла под водой несколько минут, и морщусь, когда у меня снова начинает болеть горло.

— Горло болит?

Я киваю, и он поворачивается к прикроватному столику, достает две таблетки из маленькой бутылочки и протягивает их мне на своей большой ладони.

— Возьми.

Мои глаза сужаются и я перевожу взгляд с таблеток на его ожидающее лицо. Я медленно качаю головой.

— Ты мне не доверяешь?

— Я не знаю тебя.

Он берет меня за руку и кладет таблетки мне на ладонь. Я осматриваю их, нюхаю, как идиотка, прежде чем проглотить то, что, почти уверена, является обычным аспирином, запив еще одним глотком воды.

Он устремляет на меня пылающий взгляд.

— Ты знаешь меня, ma belle muse. Ты просто не хочешь этого признавать.

Мое сердце замирает, а глаза снова расширяются.

— К-как ты меня назвал?

Он ухмыляется.

— Моя прекрасная муза. Я подумал, что ты уже знаешь, что это значит.

— Я знаю... — Мой пульс учащается в венах, пока медлительный мозг пытается все это сложить. — Ты мой демон музыки.

Эта ухмылка расширяется до полуулыбки. Удовлетворение вызывает трепет внизу моего живота.

— Очень хорошо, ma cherie. Мне всегда нравилось, что ты дала мне это прозвище. Я нахожу его вполне уместным. — Он низко кланяется. — Но с этого момента ты можешь называть меня просто Сол.

— Сол... — Я ощущаю вкус его имени на языке, наслаждаясь этим ощущением, пока не вспоминаю, что сказал мне Рэнд. — Но ты также Призрак Французского квартала. Ты… ты делаешь людям больно. Как Монти… и Жак Барону.

Он хмурится и выпрямляется.

— Монти никогда не подвергался реальной опасности, потому что цепь люстры слишком прочная и короткая, чтобы порваться или упасть на землю. Что касается Жака… он был отвратительным насильником, который не уважал женщин. Любой, кто понесет мое наказание, чертовски этого заслуживает. Жак Барон не был исключением. Наверняка ты разбираешься в самосуде лучше, чем кто-либо другой.

Мое сердце бешено колотится при его последней фразе. Понятия не имею, как Сол так точно определил мой моральный кодекс, но он прав. В его заявлении также не было осуждения меня, только факт, и остальная часть его ответа удовлетворяет мое любопытство. Известие о том, что Жак получил по заслугам, подтверждает удовлетворение, которое я испытала, когда впервые услышала, что он мертв. Иногда буквальная борьба за справедливость — единственное, что у нас есть в этом мире. Но я не осмеливаюсь согласиться с ним вслух.

— Но... Ты не... ты не должен быть настоящим, верно? Я думала... — Мои плечи опускаются с растерянным вздохом, когда осознание просачивается внутрь, как капли воды через дыру в плотине.

Все эти слухи… все мои друзья, которых я считала просто суеверными, когда они натирали свои украшения в виде черепов, как тотемы, и говорили о призраке, как о страшилище... Мои собственные подозрения и то, что я считала галлюцинациями...

Все это правда.

— Я самый настоящий. Прости, что я когда-либо делал что-то, что заставляло тебя думать, что это не так. Это никогда не входило в мои намерения. Я полагал, ты довольна тем, что сохранила мне свой секрет.