Ваше величество желает, чтобы Польша получила мир, как благодеяние, из ваших рук. Но мир не может быть достигнут иначе, как посредством добровольного стремления значительной части польских граждан к согласию, которое и должно, наконец, собрать воедино всю нацию.

Если же это новое детище не будет рождено свободным решением, оно может подвергнуться таким же упрёкам и перенести такие же превратности судьбы, что и конфедерация 1767 года. Здание мира и доброты, предназначенное для того, чтобы залечить все раны государства, не может быть построено на фундаменте, обозначенном несправедливостью, незаконными действиями и гнётом со стороны как раз тех самых людей, чьи страсти и действовали, быть может, особенно решительно против личностей, о которых идёт речь; такая непоследовательность, своего рода, будет выглядеть на сей раз не более новой, чем повсюду.

Но не одними рассуждениями хотел бы я быть обязанным успеху моей мольбы — а мольбе самой, и вашему великодушному сердцу, способному сострадать и далёкому по природе своей от всего, что может заставить страдать других, тем более, лучших ваших друзей. Я обращаю эту мольбу к вашему величеству, чтобы получить то, что честь, долг, всеобщий интерес моей страны и интерес мой лично, предписывают мне просить.

Да будет угодно вашему императорскому величеству приказать, чтобы подобных предложений по поводу моих министров мне больше не делали, и чтобы приказ о конфискации их земель был отменён.

Я неповинен, как вы знаете, в несчастиях четверых заключённых в 1767 году; тем не менее, меня обвиняют в причастности к их аресту многие люди, надеющиеся этой ложью обосновать свою ненависть ко мне — и всё это невзирая на просьбы об их освобождении, которые я не перестаю адресовать вам, Мадам... Что же будет, если ещё один подобный случай будет связан с фактом образования новой конфедерации?.. Её же станут рассматривать, как покрытую печатями мученичества тех, кто стал жертвой своего патриотизма.

Но ведь не для того же, чтобы меня ненавидели, пожелали вы сделать меня королём?! Не для того же, чтобы Польша была расчленена при моём правлении, угодно было вам, чтобы я носил корону?! Не для того же вы с такой славой вели войну против Оттоманской империи, чтобы Подолия стала провинцией, которой они присвоили себе право распоряжаться?!..

Ваши триумфы не будут омрачены принятием неправедных даров. Напротив, ваше величество пожелает и сделает так, чтобы Польша была привлечена к заключению мира, как одна из подписывающих договор сторон, и получила по этому договору все права и все границы, какие ей положены.

Вот чего я с доверием прошу у той, которой я желал бы и в будущем быть обязанным решительно всем.

Я буду счастлив пожертвовать жизнью, чтобы доказать ей свою благодарность и чувства самые нежные, самые подлинные, самые неизгладимые, какие я не перестану испытывать к ней никогда».

В течение всего этого года, пока король безрезультатно пытался добиться чего-либо, Ксаверий Браницкий во главе небольшого отряда, специально для этой цели созданного, метался по стране, защищая королевские экономии, когда то одной, то другой из них угрожал визит конфедератов; он разбивал противника во многих достаточно яростных схватках, хотя конфедераты бывали, как правило, значительно более многочисленны, чем его отряд.

Помимо опасностей, связанных с любой военной экспедицией, Браницкий подвергался при этом и опасности куда более значительной, ибо конфедераты заочно, на случай, если бы им удалось его захватить, присудили Браницкого к позорной смерти. Он проявлял в этой сложной обстановке незаурядные военные способности, а двойной риск, которому он подвергался чтобы спасти для короля остатки его доходов, давал ему ещё большее право на королевскую благодарность.

Обнаружив, что после того, как послом был назначен Волконский, русские войска стали помогать ему не так активно, как ему бы того хотелось, Браницкий, ранее близко связанный с Репниным, особенно жалел о том, что его заменили флегматичным старцем. И ему пришло в голову, что если он сам отправится в Петербург, то сумеет там добиться возвращения Репнина или, по крайней мере, отозвания Волконского.

Главным же образом Браницкий надеялся обеспечить себе лично внимание и фавор русского двора — ведь он был единственным, кто открыто сражался за дело, которое Россия называла своим.

Он рассчитывал на благоприятный приём у графа Панина, дяди и покровителя Репнина, а также на поддержку Салдерна, с которым он успел немного сблизиться во время первого пребывания Салдерна в Варшаве.

Таковы были мотивы, побудившие Браницкого предпринять это путешествие. Король дал своё согласие на его поездку, имея в виду прежде всего то, что Браницкому удастся, быть может, договориться с русскими министерскими и военными кругами о более соответствующих планам короля и интересам их родины действиях.

И действительно, хоть визит Браницкого и не носил официального характера, он многого достиг в Петербурге — государыня вспомнила обстоятельства, при которых состоялось их знакомство в 1758 году...

Салдерну было несложно убедить Панина в том, что Волконский — не на своём месте в Варшаве, и что назначить послом следует его самого.

Браницкий возвратился вместе с Салдерном в самом начале 1771 года.

Заменив Волконского, которого он совершенно несправедливо считал пустомелей, Салдерн решил, что сможет разом со всем покончить. Прежде всего он не сомневался в том, что ему удастся побудить Чарторыйских создать конфедерацию, противостоящую той, что была созвана в Баре — для этого, как полагал Салдерн, достаточно будет уничтожить так называемый патриотический совет, сформированный Волконским.