С этой целью Салдерн стал третировать самого примаса Подоского, причём так неприкрыто, что тот, напугавшись и почувствовав отвращение ко всему происходящему, покинул Варшаву, уехал сперва в Данциг, а оттуда, спустя некоторое время, направился со своей любовницей в Марсель, где оба они скоропостижно скончались от несварения желудка, случившегося после обильного ужина — они испугались полицейского офицера, явившегося сообщить им приказ правительства, связанный с одним незначительным, но грязным делом, в которое они оба были вовлечены...

Салдерн употреблял также столь угрожающие выражения по адресу виленского епископа Массальского, враждовавшего тогда с Чарторыйскими, что этот тоже решил эмигрировать. Он жил некоторое время в Париже, поместив свою племянницу в монастырь, откуда она вскоре вышла замуж за сына принца де Линя...

Суровые меры, предпринимаемые Салдерном по отношению к людям, не нравившимся Чарторыйским, не подвигнули, однако, этих последних на то, чего Салдерн от них добивался, — и что он самонадеянно пообещал в Петербурге, демонстрируя там уверенность в том, что уж ему-то удастся побудить Чарторыйских на дело, на которое ни энергия Репнина, ни бестолковость Волконского подвигнуть их не смогли.

Раздражённый неуспехом, Салдерн предался прямо-таки неистовым выходкам. Многие из них, совершённые под воздействием самой натуральной ярости, можно было отнести за счёт бесстыдных претензий его любовницы, женщины низкого происхождения; Салдерн привёз её с собой, и в Варшаве попытался обеспечить ей чуть ли не такое же положение, какое занимали первые дамы Польши и, в частности, сестры короля. Но, случалось, он разыгрывал ярость и специально — надеясь вызвать робость тех, с кем имел дело.

Одним из таких людей был Глер, секретарь короля, швейцарец по рождению, остававшийся в Петербурге поверенным в делах после отъезда Ржевуского. Однажды, беседуя с Глером, Салдерн, после того, как он достаточно долго поносил короля и всю его семью, стащил с головы собственный парик, швырнул его оземь и стал топтать ногами... Не смутившись подобным неистовством, Глер упорно хранил молчание и не сделал при этом ни малейшего движения — Салдерну пришлось самому подобрать парик, и он тут же смягчил свои речи.

Несколько раз Салдерн столь же истерически беседовал с Браницким, требовавшим для решительных действий королевских улан значительно больше денег, чем Салдерн предполагал ему дать.

— Чтобы договориться с Браницким, — говаривал Салдерн, — надобно всегда иметь на столе заряженные пистолеты...

Свои отношения с королём Салдерн начал с очень долгой беседы, во время которой он без конца прибегал к угрозам и вместо того, чтобы оставаться сидеть напротив короля, перед его столом, приближался то и дело, под разными предлогами, к окну — чтобы (как он объяснил потом) иметь возможность читать в глазах короля.

А после этой встречи он имел наглость незамедлительно отправить длинную незашифрованную депешу, в которой, оболгав всех на свете, он заверял, что «завладел» королём... Депеша была перехвачена барскими конфедератами и термин «завладел» ещё пуще разжёг их ненависть к королю.

На деле же король, беседуя с послом, повторял примерно то же самое, что писал ранее в Петербург. Единственное, чего Салдерн от короля в тот день добился, был приказ Браницкому выступить с небольшим отрядом королевских улан в краковское воеводство, чтобы вновь приступить там к защите экономий, солеварен и другого имущества короля, действуя согласованно с Суворовым и прочими русскими командирами, находившимися в этой части Польши.

Справедливо отдать здесь должное добросовестности господина Суворова; из всех русских командиров его менее всего можно было упрекнуть в чём-либо, похожем на жадность или жестокость.

Чарторыйские тем временем продолжали отвечать Салдерну то же, примерно, что они отвечали Волконскому, и Салдерн был доведён до того, что вынужден был предупредить князей: столь долгое бездействие польских властей в отношении барской конфедерации, вполне может привести, в конце концов, к расчленению Польши.

Чарторыйские сочли подобную угрозу пустым лукавством. Они продолжали придерживаться той точки зрения, что раздел Польши полностью противоречит интересам России, и она никогда ни на что похожее не согласится.

Тщетно король обращал их внимание на то, сколько донесений из различных столиц Европы и из самого Петербурга свидетельствуют о том, что такая возможность обсуждается. Чарторыйские так и не пожелали никогда поверить в это, насмехаясь над авторами подобных донесений, а заодно и над теми, кто придаёт им значение.

Следует, вероятно, указать здесь на источник первого расчленения Польши.

В те времена Дания была представлена в Петербурге посланником по имени граф Ассебург, который, будучи подкуплен королём Пруссии, на самом деле служил ему куда более верно и усердно, чем королю Дании.

Ассебург видел, сколь досаждают русскому двору польские дела. Как и вся Европа, Ассебург был осведомлён также о слепом предпочтении, оказываемом графом Паниным королю Пруссии — тот в свою очередь доводил свою лесть до того, что писал графу, будто старается править лишь согласно его советам. Помимо этого Ассебург знал и о личной ненависти братьев Чернышёвых, Захара и Ивана, к королю Польши (о примитивной причине коей говорится в начальной части мемуаров) — с самого начала царствования Екатерины II.