Не уставая заверять русских в своей дружбе, Огинский собрал в октябре литовские войска на своих землях, расположенных в округе Пинска, под предлогом избавить их от преследований барских конфедератов и обеспечить, их боеспособность. Когда в лагере под Бездзичем собралось от четырёх до пяти тысяч человек, туда явился русский офицер и от имени Салдерна потребовал откровенных объяснений.

И Огинский сбросил маску. Он напал на небольшой русский отряд, расположенный неподалёку от его лагеря, и опубликовал свой акт о присоединении к барской конфедерации, а также о том, что отныне он подчиняется приказам конфедерации — одним из главных пунктов которых было, как мы знаем, убийство короля.

Из Бездзича Огинский направился в Столовичи новогрудского воеводства, где его войска были остановлены и наголову разбиты Суворовым, который, чтобы нанести этот удар, мгновенно перебросил свой отряд из краковского воеводства — в Литву.

Половина солдат Огинского была убита, остальные были рассеяны, весь обоз захвачен. Огинский и ещё двое спаслись, добрались до Данцига, где французский консул снабдил беглеца бельём, одеждой, и дал ему и его спутникам денег на дорогу до Франции...

Когда лагерь Огинского и его обоз были захвачены, один из его людей спрятал шкатулку, содержавшую двенадцать тысяч дукатов, в месте, известном только духовнику Огинского и его шуту. Шут выдержал и угрозы, и побои, а духовник, желая избежать ударов, выдал местонахождение шкатулки, выговорив себе за это двести дукатов. Когда шкатулка была обнаружена, двухсот дукатов он не получил, но получил зато двести полновесных ударов палкою.

Короткая и несчастная кампания Огинского дала Салдерну новое основание выступить с критикой инертности польского правительства и до такой степени ожесточила его нрав, что не только поляки, но и русские, так или иначе связанные с его миссией, ощущали на себе выходки посла, причём в формах, послуживших впоследствии одной из причин немилости, в которую Салдерн впал.

Вместе с тем экспедиция Огинского дала аргументом больше Ассебургу, и сделала бессмысленным всё то, что канцлеры Польши и король писали в течение целого года русскому двору, посланнику Псарскому и самой императрице — с целью предупредить одобрение зловещего проекта раздела их страны.

В воскресенье 3 ноября 1771 года король нанёс вечером визит своему дяде Чарторыйскому, канцлеру Литвы, который был нездоров.

Обычно немногочисленная свита короля была в этот вечер ещё более скромной, чем всегда. Дежурные камергеры были отпущены, уланы отосланы, перед каретой короля скакало лишь два человека с факелами в руках, два вестовых офицера, двое дворян и один младший конюший. Адъютант находился вместе с королём в карете, два пажа верхами — у её дверец. Два гайдука скакали позади, два лакея стояли на запятках.

Ночь была на редкость тёмная.

Едва король отъехал метров двести от дома дяди, расположенного на улице Капуцинов, как те, кто ехал впереди кареты, были внезапно оттеснены от неё группой всадников, выскочивших из Козьего переулка.

Свита короля приняла этих людей за казачий патруль, ибо они, окружая кортеж, делали вид, что говорят между собой по-русски. Конюший предупредил их, всё же, что им следует удалиться.

Как только верховые из этой первой группы объехали карету в достаточном числе, чтобы окружить её, вторая группа всадников, дожидавшаяся в засаде на маленькой улочке, соединяющей улицы Капуцинов и Подвальную, устремилась во весь опор к первой паре лошадей упряжки, и один из них, приставив пистолет к груди форейтора, вынудил его остановить лошадей в то время, как другие стреляли в кучера.

Остальные бросились к дверцам кареты, открывая огонь по любому, кто попадался им под руку. Бютцков, один из гайдуков, пытавшийся защищаться, пал от двух пуль, выпущенных Кузмой; другой гайдук, Микульский, был сражён ударом сабли по голове. Одного из пажей ссадили, забрав его коня. Лошадь конюшего упала, раненая пистолетной пулей. Карету пронзили более, чем двадцать пуль, большинство из которых запуталось в плаще короля, не задев его самого.

Стрелявшие не переставали выкрикивать по адресу короля различные оскорбления и самые жестокие угрозы. Его называли врагом религии и родины — что и дало королю понять, с кем он имеет дело.

Адъютант короля выскочил из кареты, и его тут же ударили саблей плашмя по голове, причём так сильно, что он потерял сознание.

Король выпрыгнул в другую дверцу, полагая, что сможет укрыться в доме своего дяди, но дверь дома была уже крепко заперта...

Убийцы преследовали короля по пятам. Один из них, догнав короля, выстрелил в него сзади из пистолета, прямо с лошади. Пуля оцарапала королю макушку.

В момент выстрела король ощутил лишь исходивший от пистолета жар, пуля же была, очевидно, с шипами. Сама форма раны и многочисленные осколки, выходившие потом из неё, указывали на то, что причиной раны была, скорее, эта пуля, хотя впоследствии рану короля приписывали сабельному удару, нанесённому, согласно протокола допроса, неким Волынским.

Как бы там ни было, короля окружили, отобрали у него шпагу, затем схватили справа и слева за воротник, зажали между двумя лошадьми и принялись их нахлёстывать, протащив таким образом короля шагов четыреста или пятьсот — до поворота улицы Капуцинов как раз напротив дворца Красинских.

Отрезок времени, пока короля так тащили, был самым опасным и самым мучительным для него, ибо он терял дыхание; если бы этот галоп продолжился ещё хоть минуту, король, скорее всего, задохнулся бы.

Хотя составлявшие в этот вечер кортеж короля несколько человек, отрезанные от него неожиданной атакой, и бросились сообщать о похищении в замок, и повсюду, те, кто примчался на это место, обнаружили там лишь окровавленную шляпу короля и его сетку для волос...