— Да ты не от мира сего...

Я проводил свои дни, исполняя всё, что был обязан исполнить — перед королём, перед своей семьёй, своей кузиной и, прежде всего, перед моими родителями.

Отцу нравилось беседовать со мной об объекте всех моих устремлений. Мать же несколько раз пыталась протестовать — с позиций строгой религиозности. Она имела надо мной такую власть, так нежно любила меня и так глубоко огорчалась, полагая, что я сбиваюсь с пути, что всё это, вместе взятое, довело меня однажды до крайности.

Я отправился к тому самому отцу Сливицкому, о котором упоминал уже в первой части этих мемуаров — он оставался моим исповедником до конца дней своих. Я поклялся ему отрешиться от того, чего желал больше всего на свете, если только одно событие — единственное, могущее узаконить мои устремления, — не позволит мне удовлетворить их. Переломив себя, я известил об этом поступке великую княгиню, изложив ей подробно его мотивы, но ни словом не касаясь любви — самой верной и нежной.

Моя страсть, моё чистосердечие и моё сыновье почтение, объединившись, внушили мне иллюзию того, что любовь эта может продолжиться. Да и великая княгиня не оскорбилась, видимо, ибо выразила готовность примириться с моей позицией.

Когда я сообщил матери об этой победе, одержанной мною над самим собой, она с особой нежностью обняла меня и перестала с той поры пытаться увести меня с пути, который, как она считала, вёл только к погибели.

Она часто говорила, что хотела бы видеть меня женатым на панне Оссолинской, дочери воеводы Волыни, самой красивой тогда девушке Польши. Матушка, конечно же, не хочет, неизменно отвечал на это я, чтобы её сын сделал несчастной свою будущую супругу — а она несомненно станет таковой, выйдя замуж за человека, воспринимающего её как вечное препятствие тому, что одно лишь способно удовлетворить его сердце и его честолюбие. Когда же мать девушки, в выражениях самых недвусмысленных, едва ли не предложила мне свою дочь, я ответил ей приблизительно то же самое, добавив лишь: я слишком хорошо себя знаю, и уверен, что не могу сделать счастливой ни одну жену, кто бы она ни была, и чем большими достоинствами и большей красотой она будет обладать, тем яростнее стану я упрекать себя в этом.

Проведя всю жизнь в заботах о воспитании детей и в уходе за своей матерью, моя матушка ощущала со времени смерти бабушки пустоту, тем более для неё невыносимую, что, поставив нас всех давно на ноги, она осталась, в сущности, безо всякого дела. В соединении с обрядами, исполнять которые истово матушку побуждала её набожность, пустота эта вызвала в ней такое отвращение к жизни в Варшаве, что она решилась перебраться в деревню.

Это своё намерение матушка исполнила, навсегда покинув город летом 1759 года, после того, как она, если можно так выразиться, подготовила своему отшельничеству почву, неоднократно отказываясь провести вечер в обществе своих детей — по её словам, она не хотела лишать нас развлечений большого света. И это — невзирая на мои неоднократные и делаемые вовсе не из-за одной только сыновней почтительности заверения в том, что я предпочитаю её общество любой компании, и что такие же чувства питают к ней мои братья и сёстры, особенно же, сестра, живущая в Кракове. Эта моя сестра и я были, правда, её любимыми детьми, и со времени моего возвращения из России матушка не принуждала себя более к тому, чтобы не выказывать открыто своего предпочтения, тщательно скрываемого ею раньше.

Итак, родители отправились жить в Малорысь, имение, недавно приобретённое отцом в воеводстве Руси. Я проводил их до первого ночлега в Магнушево, где и расстался с матушкой с чувством тоски, предсказывавшем мне, что мы не увидимся более. Возвращался я верхом, и ехал всю ночь, желая помешать очередному приступу меланхолии.

Отъезд родителей сопровождался двойным количеством ласки, расточавшейся мне дядей, князем воеводой Руси; не удивительно, что я всё своё время проводил почти исключительно вблизи него, в его доме и доме его дочери. Я выезжал куда-нибудь только когда мог быть им чем-нибудь полезен. Когда они отправились в деревню, и последовал туда за ними, и если у них появлялись дела в городе, они обычно поручали их мне. Дорога от Варшавы до Пулав стала постоянной моей прогулкой; в том году я проделал этот путь четыре или пять раз.

Моя семья продолжала находиться в опале при дворе. Тем не менее, поскольку я пользовался там репутацией человека действия, граф Брюль, в силу самого его образа жизни, его неуёмного политического кокетства и мысли о том, что я могу, не нынче завтра, оказаться видной фигурой в России, принимал меня с определённым вниманием, самым приятным следствием которого была для меня прежде всего та сердечная поддержка, которую мне неизменно оказывала его супруга — словно я был одним из её детей...

Путешествие в Россию, в которое отправил в том же 1759 году своего сына князь воевода Руси, также побуждало Брюля относиться к нам с вниманием, что приводило в отчаяние его зятя Мнишека, особенно, когда позиция графа нарушала планы его партии, а его влияние в провинции ослаблялось благодаря королевским милостям, уделяемым по нашему ходатайству.

Всё это привело к тому, что в последние одиннадцать лет правления Августа III наша семья сохранила весьма прочный авторитет в польском обществе. Огромное количество провинциалов было убеждено, что со дня на день мы снова возьмём верх — и это сохраняло нам преимущество, или, по крайней мере, равенство на сеймиках, сеймах, в трибуналах...

Путешествие в Петербург князя Адама [58] , моего кузена, немало укрепило мнение о том, что русский двор склонен поддерживать нашу семью, особенно в период междуцарствия. Большинство предполагало даже, что корона не минует князя Адама или его отца — когда стало известно, с какой благосклонностью, с каким исключительным вниманием был принят князь Адам императрицей Елизаветой и молодым двором. Великая княгиня называла его не иначе, как «кузен». Он успел нежно привязаться к графине Брюс, первой красавице России, бывшей тогда в фаворе у великой княгини. Он близко сошёлся с бароном Остеном, поверенным в делах Дании в Петербурге, через которого шла моя шифрованная переписка с великой княгиней; их дружба продолжалась и здесь, когда барон был назначен послом Дании при Августе III.

Князь Адам пробыл в России несколько месяцев. Его сестра уехала тем временем в Спа и в Париж. Под воздействием постоянного напряжения, в каком держала её ревнивая нежность отца, совершенно расстроилась её нервная система. А так как её супруг стал, к тому же жаловаться на боли в груди, князю воеводе ничего не оставалось, как дать своё согласие на эту поездку, каким бы горестным ни было для него отсутствие дочери.

Я тоже тяжело переносил её отъезд. Полагая, что я теряю лишь доброго друга и поверенную, я на самом деле потерял, как выяснилось, несравненно больше. Я ощутил эту потерю так глубоко, и это так отразилось в письмах, которые я ей писал, что она была вынуждена попросить меня быть сдержаннее, или перестать ей писать совсем. Я повиновался, как мог, но первопричина осталась.