Климент думает о городе протестантов и о своем собственном Однажды воскресным утром Августин ведет Климента мимо церкви Святого Бонифация и идет по главным улицам Бассетта к собору Святого Томаса Мора, чтобы послушать мессу в одиннадцать часов вечера. В самом центре города они пересекают Трафальгарскую площадь, где массивная каменная арка, окруженная львами, единорогами и грифонами, напоминает жителям Бассетта, что люди, которые выполняли всю важную работу в прежние времена, были англичанами с гривами, как у львов.

и когти, как у грифонов. Августину почти удалось внушить сыну, что город с его портиками, балюстрадами, колоннами и статуями – не то, чем стоит гордиться, потому что, хотя ирландские католики добрались до Австралии как можно скорее, было уже слишком поздно, и они обнаружили, что те же протестантские полицейские, магистраты, землевладельцы и богатые лавочники, которые раньше заключали их в тюрьмы, штрафовали и грабили в Ирландии, уже контролируют даже такие изолированные места, как Бассетт. Поэтому Климент не беспокоится, замечая, что каменные животные вокруг арки обезображены грязью, и лишь изредка задумывается, есть ли в Бассете кто-то, кто носит в памяти карту всех туннелей, пещер, тупиков, коротких путей, аркад и проходов протестантского города и ценит его сложность так, как она того заслуживает, и как мог бы оценить Бог, если бы Он проявил интерес к некатолическим местам, или же там есть…

неясные углы и удивительные схождения далеко идущих путей и тайные пересечения почти забытых туннелей, которых никто из ныне живущих не понимает, не наслаждается и не злорадствует, и каждую неделю или месяц еще несколько пыльных переулков или замшелых выступов за парапетами забываются последним человеком, который когда-то хотя бы смутно знал о них, и образуют начало таинственного района, который следует исследовать заново, потому что теперь даже католик может найти что-то движущееся в его заброшенных низинах или, возможно, объявить какой-нибудь заброшенный участок своим. Августин объясняет, что ирландцы, высадившиеся в Австралии, приехали слишком поздно, чтобы увидеть страну такой, какой она была на протяжении тысяч лет, когда только разрозненные племена аборигенов бродили по ней, едва тревожа попугаев и динго в отдаленных оврагах, где они делали все, что им вздумается, и слишком поздно, чтобы сделать Австралию католической страной, так что теперь земли Австралии всегда будут покрыты дорогами, фермами и пригородами городов по узорам, которые начертили фанатичные протестанты и масоны. Теперь австралийские католики могут только смотреть на узоры, запечатленные в их стране, в надежде, что где-то среди рядов квадратов и сеток неправильных форм они увидят углы, которые протестанты проглядели и которые все еще могут напоминать им о великих тайнах, скрывающихся за обыденными вещами, или мечтать о равнинах вдали от побережья, которые, вероятно, и так слишком суровы, но где, возможно, несколько католических семей могли бы жить в небольшом сообществе, дороги которого вели только к участкам в пределах поселения и никуда больше за его пределами.

Барри Лаундер открывает Тамариск Роу

Задний двор Киллетонов узкий, но глубокий. С одной стороны – частокол двора пресвитерианской церкви. С другой – полуразрушенный забор, который Киллетоны делят с Гласскоками. Задний забор – это отрезок ржавой рваной проволочной сетки. Двор за ним принадлежит людям по фамилии Поджер, чей дом выходит на Мак-Кракенс-роуд. Клемент никогда никого не видит в задней части двора Поджеров, усеянного ржавым железом, автомобильными шинами и сломанной техникой. Иногда по ночам Клемент слышит крики со стороны дома Поджеров, но отец говорит ему, что это всего лишь старшие мальчишки Поджеров, возвращающиеся домой пьяными и…

спорят с отцом. Однажды днём Клемент протягивает одну из своих отдалённых дорог к забору Поджеров. Медленно продвигаясь на четвереньках вдоль забора, он замечает среди мусора во дворе Поджеров кучу битого фарфора, некоторые из которых были с полосами цвета, который, возможно, изначально был ярко-оранжевым. Он просовывает палку сквозь проволоку, пытаясь сдвинуть к себе немного фарфора, и тревожит большого Поджера, лет восемнадцати, который рылся где-то за старыми стульями, скрываясь из виду. Мальчик спрашивает: «Что ты ищешь, Сноу?»

Клемент кротко говорит: – Я подумал, если никому больше не нужны эти старые разбитые чашки и блюдца, я мог бы взять несколько маленьких осколков для игры, в которую я играл. Мальчик говорит: – Быстро перелезь через забор и стащи его, если это все, что тебе нужно. Клемент убеждается, что его мать не видит, затем перелезает через провисшую проволочную ограду. Он поднимает только часть фарфора, оставляя большую часть на случай, если Поджеры все еще будут ценить его. Он хотел бы спросить, как выглядела эта штука до того, как она разбилась, но подозревает, что мальчишка Поджер уже заметил в нем что-то странное и ждет случая поиздеваться над ним. Как раз перед тем, как Клемент забирается обратно, мальчишка Поджер говорит: – Не думаю, что ты тот дерьмовый ублюдок, который украл у меня Магнето. Клемент говорит: – Я никогда раньше не был у тебя во дворе и даже не знаю, что такое Магнето. Мальчик говорит: – У меня здесь где-то было чертово Магнето, а теперь его нет. Он пытается поднять груду металлолома носком ноги. Клемент робко стоит позади него, чувствуя, что должен помочь.

Когда мальчишка Поджер увидел, что он все еще там, он сказал: «Отвали сейчас же, или я пну тебя туда, куда твоя мать никогда тебя не целовала, — и не дай тебе Бог, если я узнаю, что это кто-то из твоих знакомых пердел у нас во дворе».

Клемент возвращается в свой двор. Следующие несколько недель он проводит, перестраивая весь ландшафт своего фермерского хозяйства. Он решает, что ошибался, полагая, что, чем дальше его задний двор отступает от ворот, тем он становится более уединённым, отдалённым и защищённым от посторонних глаз.

Он понимает, что чем дальше дорога ведёт к самым тихим, малопосещаемым уголкам территории, которую народ решил исследовать только себе, тем ближе она может приближаться к границам территории, настолько знакомой другому народу, что тот ещё не замечает странную страну прямо за её пределами, хотя кто-то из них может на неё наткнуться в любой момент. Он предполагает, что причина, по которой на него всегда странно влиял вид равнин и плоских лугов, увиденных издалека, заключается в том, что самые таинственные части этих земель лежат в самой их гуще.