Каждый год, в конце января, в один из дней, когда дул северный ветер, я переставал проходить мимо девушек-женщин в караван-парке. Я видел достаточно, чтобы убедиться, что каждая из моих девушек-женщин вскоре позволит какому-нибудь юноше-мужчине заявить на себя свои права. В следующем году, когда я буду искать её, она присоединится к девушкам, юношам и юношам на пляже, а через несколько лет она уже не будет сопровождать родителей, когда они будут пересекать равнины в январе.

В тот январский день, когда я предчувствовал это, я натягивал шляпу на глаза и наконец направлялся к пляжу. Я пробирался сквозь первую попавшуюся прогалину в ветрозащитные заросли тамарисков, затем взбирался на невысокие дюны и впервые за год шёл по песку. Я не обращал внимания на вой, пену и рев идиотского моря. Я не поднимал головы и продолжал идти, пока не наткнулся и не изучил в течение десяти секунд из-под низких полей шляпы тело женщины лет шестнадцати-сорока, одетой только в купальник, лицо которой скрывалось за одним или несколькими из следующих: солнцезащитные очки, скрещенные руки, цветной журнал с фотографией женщины в купальнике на обложке или соломенная шляпа с ещё более широкими полями.

чем моё собственное. Найдя и осмотрев это тело, я направился к невысокому зданию из серого камня, которое служило мужской раздевалкой и туалетом.

Там, в одной из темных кабинок, с закрытой за мной дверью и стенами из серого камня передо мной, я закрыл глаза и заставил себя мечтать о том, как сделаю с телом на пляже то же, что какой-нибудь мальчишка или юноша, никогда не помышлявший о лугах, сделает с каждой из моих девушек-женщин в будущем, пока он и она будут в моем родном крае между прудами Муни и Мерри, а я - в крае болот и вересковых пустошей между ручьями Скотчменс-Крик и Эльстер-Крик.

В тот день ближе к концу января, когда мне приснилось тело на пляже, я выходил из здания из серого камня, шёл по улицам провинциального города и направлялся вглубь острова. С холма, где жила моя бабушка, на северной окраине города, я, как обычно, смотрел в сторону равнины, прежде чем сворачивал и входил через калитку в штакетнике. Каждый раз я шёл в прачечную на заднем дворе белого дома и вешал соломенную шляпу за дверью прачечной ещё год. Затем я возвращался домой и до конца января держался затенённых комнат.

Я держался гостиной, где ковёр был выцветшего красного цвета, а с двух бронзовых жардиньерок свисал папоротник адиантум. Я заглядывал в одну из книг за стеклянными дверцами или рассматривал коллекции ракушек, разложенных на застывшем море белой ваты, в неглубоких ящичках со стеклянными крышками. Или сидел у окна и смотрел на плющ и европейского аиста, готовясь к наступающему году. Я готовился принять облик мужчины, чья девушка временно уехала в другую страну.

В сумерках, в один из тех дней конца января, я вышел в садик у гостиной. Свет горел, жалюзи в комнате не были опущены, но никто не сидел в креслах и не стоял у книжных полок. Я шелестел листьями плюща; я толкал аиста взад-вперед, пока цементная плита, прикреплённая к его лапам, не застучала о каменные плиты. Я открыл кран, и вода хлынула в цементный бассейн, перелилась через края и залила землю вокруг. Я издавал все эти звуки, словно мог вызвать к окну мужчину, который где-то в комнате спокойно сидел за столом и писал любимой девушке, которая жила в другой стране.

Я отступил ещё дальше, пока нависающий плющ не образовал вокруг меня пещеру. Земля под моим пригвождением была влажной от воды из-под крана. Если бы мужчина подошёл к окну, я бы полностью скрылся от него. Но мужчина продолжал писать, скрывшись из виду. Я его не видел. Всё, что я мог услышать или увидеть в такой вечер, – это звук, словно рука скребёт плющ над моей головой, и тёмный силуэт птицы, улетающей прямо надо мной. Даже в январе чёрные дрозды всё ещё высиживали яйца и кормили птенцов в живых изгородях и кустарниках вокруг каменного дома.

В тот год, когда мне было четырнадцать, и я проводил свой второй январь в каменном доме, я искал гнёзда чёрных дроздов. Три дня я всматривался в каждый клочок зелени, где могло быть спрятано гнездо. Я тщательно подсчитывал найденные гнёзда, каждое яйцо и птенца.

Сегодня я не могу вспомнить, начал ли я поиски гнезд черных дроздов самостоятельно или меня сначала подтолкнули к этому дядя и тети.

Подразумевалось, что я веду войну с птицами, потому что они портят плоды на деревьях в саду за домом. Но сегодня мне кажется, что половинчатые яблоки и груши, а также маленькие, деревянистые инжиры каждый год оставляли падать и гнить на траве. Возможно, я решил вести войну с чёрными дроздами, потому что они были европейскими и вытеснили некоторых местных птиц.

Я объявил войну всем гнездящимся птицам и их птенцам. Всякий раз, когда я находил выводок птенцов, я заворачивал их в нейлоновый чулок и топил в ведре с водой. Каждое найденное сине-зелёное яйцо я разбивал о кирпичную стену в дальнем углу заднего двора. Я осматривал каждое разбитое яйцо и подсчитывал невылупившихся птенцов, которых я уничтожил.

Я отчитывался перед тётями о своих подсчётах, и они платили мне пенни за каждого утонувшего птенца и каждый выпавший эмбрион. Я отчитывался честно, и если бы тёти спросили, я был готов, чтобы они подсчитали трупы, как вылупившихся, так и невылупившихся. Но я боялся, что женщины увидят те яйца, в которых была лишь капля крови, хотя я уже размазал эту каплю и помешал её веточкой, чтобы полюбоваться ярко-оранжевой полоской там, где кровь соединялась с жёлтым желтком.

Я не спешил прятать вылупившихся птенцов, которых утопил, или птенцов, которые ещё не вылупились, но имели узнаваемые тела. Целые или почти целые трупы с голыми животами и выпученными веками, словно…

Чёрная смородина и ухмыляющиеся рты из сливочной резины – всё это, возможно, навело бы моих тёток на мысль о рождении. Но пятна крови, смешанные с желтками, подумал я, навели бы женщин на мысль об оплодотворении.

Летом, когда мне было тринадцать, и я проводил свои первые каникулы в каменном доме, я нашёл в книжном шкафу в гостиной томик, купленный у продавца книг по почте, со словами «Знаменитые художники» в названии. (Мои тёти в основном не выходили из дома, и их часто видели вырезающими купоны из газет или расписывающимися за посылки у входной двери.) Иллюстрации в книге были первыми большими цветными репродукциями картин, которые я видел. Каждый день перед прогулкой в караван-парк я изучал пейзажи и обнажённую натуру.