Так или иначе, читатель, мы прошли Кульминацию, и мы больше не в Колорадо. Несмотря на вашу бдительность, вы бы заметили это раньше.

Слово «прибрежный» в отрывке, связанном с местом, где я однажды стоял в саду. Оказавшись по ту сторону Кульминации и прочитав моё слово «прибрежный», вы ожидаете, что вас будет нести к морю.

И ты тоже, читатель. Вместе со мной ты всё дальше отдаляешься от вершин вокруг Климакса – от водораздела нашей огромной страны. Но не беспокойся о море; не спрашивай названий побережий, заливов и тому подобного. Сама земля так обширна и так богато украшена ручьями, городами и прериями, что у меня никогда не будет времени на море. Радуйся, читатель, что наше путешествие вверх по течению от Идеала и через водораздел или, если угодно, Великий Водораздел, наконец привело нас в прибрежный район, или, как я предпочитаю его называть, район на краю земли.

Чтобы добраться до этого района с вершины Клаймакс, нам пришлось бы следовать по течению сотен ручьёв. К западу от водораздела карта штата Колорадо вся исписана линиями ручьёв: тонкие линии, извивающиеся на карте, словно чувствительные нити подводных животных.

Можно предположить, что мы шли по течению некоторых из этих ручьёв к краю суши. Предположим, если угодно, что мы шли по реке Ганнисон. Или предположим, что мы шли по реке Долорес, которая протекает по округу Долорес, затем через округ Сан-Мигель, где её воды смешиваются с ручьём Дисаппойнтмент, и далее мимо городов Бедрок, Парадокс и Гейтвей.

Как всегда, высматривая пары или более крупные речные системы, я пришёл к выводу, что мы, читатель, спустились по трём самым широким рекам на северо-западе штата Колорадо: Зелёной, Белой и Колорадо. Территория между этими реками почти лишена названий городов, за исключением одинокого названия Динозавр, на границе штата Юта.

Я собираюсь некоторое время писать, читатель, о том, как я стою в саду дома со стенами из белого камня и крышей из красного железа.

Дом принадлежал овдовевшей матери моего отца; она жила в доме с двумя незамужними дочерьми и одним неженатым сыном. В доме моей бабушки я провёл месяц летних каникул в те годы, когда думал, что превращаюсь из мальчика в мужчину. Мой собственный дом, где я жил с родителями, был так же далёк от дома с красной железной крышей, как слияние рек Норт-Платт и Саут-Платт от Идеала, Южная Дакота. Мой собственный дом находился в…

район болот и вересковых пустошей между ручьями Скотчмен и Эльстер.

Я почти всегда оставался один в белом каменном доме, и к тому времени, как в двадцать лет я провёл там своё последнее лето, я, наверное, тысяч десять прошёл по потрескавшимся цементным дорожкам, среди клумб, беседок и островков кустарников, высаженных по образцу пятидесятилетней давности. Я прошёл, наверное, тысяч десять от ряда агапантусов у ворот до забора, отягощённого жимолостью, далеко за домом. И в какой-то момент моей прогулки, которая длилась почти целый год, состоящий из одних только января, я понял, каким человеком я буду всю оставшуюся жизнь.

Я узнал, что ни одна вещь в мире не является единой; что каждая вещь в мире состоит как минимум из двух вещей, а возможно, и из гораздо большего количества. Я научился находить странное удовольствие в том, чтобы смотреть на вещь и мечтать о том, сколько же вещей она может собой представлять.

Но я сам был частью этого мира, и я был не только мальчиком-мужчиной, гуляющим по извилистым садовым дорожкам под ясным голубым небом летом; я был ещё и мужчиной, предпочитающим не выходить из своей комнаты. В одном месте тропинки, по которой я шёл, на затенённой южной стороне дома, между высокими заборами, увитыми плющом, и тёмно-зелёными резервуарами для дождевой воды, из трещин в камне которых росли оранжево-красные настурции, я увидел окно комнаты, где человек, который так предпочитал сидеть, читал и писал о людях, оказавшихся на солнцепеке.

Ни одна вещь не была единым целым. Рядом с каждой тропой, по которой я шёл, какое-нибудь растение напоминало по виду или на ощупь человеческую кожу. Части цветков растений имели форму частей тела мужчин и женщин. Каждая вещь была чем-то большим, чем просто вещью.

Длинные зелёные листья, собранные вокруг агапантуса, были юбками из травы женщин, обнажённых выше пояса. Но любой из этих листьев, если я просунул в них руку, был кожаным ремнём, которым мои школьные учителя со всей силы били мальчиков по ладоням в наказание.

О некоторых вещах я знать не мог. Я никогда не встречал и даже не читал о ком-то, у кого был бы такой же странный недостаток, как у меня, – нос.

После того, как я ещё в детстве узнал, что не могу различать запахи, я начал откусывать цветы, разрезать их зубами и засовывать в них язык. Иногда я чувствовал вкус капли нектара, но другие, я был уверен, наслаждались чем-то гораздо более приятным.

Большую часть детства я срывал лепестки слоями и перемалывал зубами в кисловатый кашицу пыльные мужские части, липкие женские и твёрдые белые зачатки плодов. Но, став мальчишкой-мужчиной в саду белокаменного дома, я больше не чувствовал вкуса растений. В популярном журнале я прочитал список садовых растений, известных как ядовитые, и узнал не одно, вкус которого был мне знаком. Я ел их цветы – и сотни других видов чашечек, прицветников и цветочков –

потому что мне мешали наслаждаться их специфическими ароматами.

Будучи мальчишкой-мужчиной, я уже решил никому в будущем не говорить о своём носе. Некоторые считали, что я лгу о нём, чтобы возбудить их любопытство; они не верили, что нос может быть таким. Другие жалели меня, словно я чувствовал потерю чего-то, чем никогда не наслаждался. Несколько человек спрашивали меня, о чём я думаю, когда слышу разговоры о запахах. Я отвечал, что думаю об облаках. Невидимые облака плывут по воздуху над садами и деревнями. Люди с хорошим носом знают, когда эти облака проплывают мимо, но я, должно быть, часто стоял, ничего не подозревая, под небом, полным невидимых облаков.