Вас больше не беспокоит солнечный зной. Вы отдыхаете в прериях, где мечтают все претенденты на пост редактора журнала «Hinterland». Если бы я когда-либо завидовал вам, учёные-прерийники, то завидовал бы вам сейчас.

Вы начинаете говорить. Ваши слова перелетают с одного на другое из тенистой местности под травой. Вы говорите о молодых женщинах, некоторые из которых почти дети. Вы говорите о себе, когда были молодыми людьми, и о молодых женщинах, которые когда-то лежали рядом с вами в укромных уголках лугов – у проселочных дорог, железнодорожных путей или даже в заброшенных уголках кладбищ.

А теперь вы говорите о детях: молодых мужчинах и женщинах, не совсем молодых мужчинах и женщинах. Вы не стесняетесь говорить о детях. Вы – учёные, изучающие прерии, и берёте на себя смелость говорить обо всём, что произошло на лугах мира. И вот вы говорите о девочках, которые прыгали с вами в заводи журчащих ручьёв в краях, где вы родились, и которые потом сидели с вами голыми на песчаных островах, где стрекозы парили над широкими зарослями камыша. Вы говорите о девочках, которые учили вас, что вы будете делать с их телами следующим летом или что вы будете делать с другими телами, когда вернётесь на песчаные острова следующим летом и обнаружите там только заросли камыша и порхающих стрекоз, потому что девочки превратились в молодых женщин и улетели с молодыми мужчинами.

Вы всё говорите, все вы, учёные прерий, мужья редакторов и соперников за пост редактора. Вы всё говорите в своих туннелях под прерией Идеала, которая также является прерией мечты молодой женщины, которая когда-то писала мне. И я ненавижу вас за то, что вы так уютно отдыхаете под колышущейся травой и так легко говорите о девочках, которые превратились в молодых женщин.

Мне кажется, Гуннарсен, что ты сейчас почти не думаешь обо мне и не интересуешься мной.

Вы вряд ли задаётесь вопросом, гулял ли я с Анной Кристалы в уезде Тольна много лет назад, или мы с Анной Кристалы сидели вместе в детстве на нашем песчаном острове посреди журчащего Сио или бродящего Сарвиза с севера. А если вы не интересуетесь мной, Гуннарсен, то вы бы не подделали имя моего редактора в письме ко мне.

Если Гуннар Т. Гуннарсен не подделал имя моего редактора, то фальсификатором является один из тех мужчин и женщин, которые сидят в заставленных книгами комнатах Института прерийных исследований и чьих имен я никогда не узнаю.

Даже в Институте Кальвина О. Дальберга, со всеми этими стеклянными стенами и таким небом вокруг, некоторые комнаты скрыты от света. Каждый день, на каком-то более высоком уровне, один из тех, кто предпочитает не выставлять напоказ свою власть, отворачивается от внешних, залитых солнцем комнат и направляется в коридоры, ведущие к сердцу Института. Весь день в своей комнате, где мягкий свет не меркнет и где ни одно движение воздуха не поднимает уголки страниц, этот человек охраняет рукописи и драгоценные книги по истории и преданиям прерий.

Этот мужчина не старик, но он явно старше Анны Кристал Гуннарсен. И он влюбился в молодую женщину, которая могла бы быть моим редактором. Каждый день он приглашает Анну Кристал Гуннарсен в свои покои и показывает ей свои сокровища: тщательно охраняемые страницы.

Не знаю, что находит мой потерянный редактор в книгах этого человека, но знаю, что ни одна из страниц, которые я мог бы ей послать, не сравнится с его страницами в её глазах. Что я мог написать и отправить из Великого Алфолда, чтобы оно лежало рядом с его картами, цветными иллюстрациями и рукописными текстами? Он сидит с ней в конусе мягкого света в одной из огромных, тихих комнат своих тёмных апартаментов, в самом сердце башни из тонированного стекла на лугах Идеала. Он берёт её за руку вежливо, но твёрдо. Он нежно подводит её пальцы к центральной зоне страницы, такой же мягкой, как её собственная кожа. Он и она наклоняются вперёд, сблизив головы, и ищут точку, обозначающую город, например, Идеал. Или он проводит кончиком её пальца по тонкой, как прядь волос, линии, обозначающей ручей, текущий из озера или бредущий с севера. Или он заставляет ее наклониться слишком далеко к нему, задрать подбородок и наблюдать, как его собственные пальцы следуют по вершинам и хребтам водораздела.

В те дни, когда карты, казалось, утомляли молодую женщину, мой враг откладывает атласы куда-нибудь за пределы конуса света, а затем возвращается из темноты, держа перед собой двумя руками книгу, более объёмистую, чем любая из моей бедной, заброшенной библиотеки. Ни один мужчина, думает молодая женщина, не смог бы унести такую тяжесть, вытянув её перед собой, и всё же этот человек из своих тёмных книжных пещер, шатаясь, подошёл к ней под тяжестью своего драгоценного тома, положил его перед ней и предложил раскрыть её тайны.

Что же теперь раскрыл мой враг, что заставит молодую женщину напрочь забыть о страницах, которые я собирался ей послать? Цветные иллюстрации с птицами или растениями, возможно, или особняками и усадьбами, гораздо более роскошными, чем мои. Ржанки, перепела, дрофы и все обреченные виды птиц, которые роют гнезда в земле; арония, блошница и растения, почти все изрытые

– на всё это смотрит мой потерянный редактор. Или она смотрит на сотни окон на цветных вставках огромных домов в обширных поместьях и гадает, какой ряд окон выходит из огромной библиотеки, и даже, кажется, забывает о своей собственной прерии, мечтая о том, что может увидеть на страницах книг в этой библиотеке снов.

Теперь я вижу, что мой враг – человек из архива Института прерийных исследований. У него столько альбомов с цветными иллюстрациями, литографиями и гравюрами на дереве, которые он приглашает к себе в гости, что ни одна из них не захочет читать мою историю из Великого Алфолда.

И всё же мой враг, возможно, немного меня боится. Он остановился среди своих бесценных коллекций, чтобы вспомнить обо мне, сидящем за этим столом, среди исписанных страниц. И в оплоте Института прерийных исследований имени Кэлвина О. Дальберга он замыслил заговор против меня.