Всю дорогу до дома она молчала, смотрела в окно, даже не замечая, как на стекле растекаются капли дождя. Машина плавно катилась по пустым улицам, и город казался ей теперь каким-то чужим, выцветшим, не своим. Таксист пару раз оглянулся, хотел что-то сказать, но увидел её лицо и предпочёл оставить тишину.

Когда она открыла дверь в дом, её встретил холод и пустота. Всё было по-прежнему, аккуратные вещи Дмитрия на вешалке, его папка на комоде, чашка с недопитым чаем. Только теперь всё это было вдруг бесконечно далёким, потерявшим смысл. Марина прошла на кухню, поставила сумку и, не включая свет, на ощупь нащупала кран, налила себе воды, но так и не смогла сделать глоток.

Всё вокруг будто выцветало, растворялось. Тишина была настолько густой, что в ней слышалось эхо больничных коридоров и маминых рыданий.

Она прошла в спальню, присела на край постели. Села, не раздеваясь, не меняя обувь, не заботясь о том, что замёрзли руки. Просто сидела, чувствуя себя будто застывшей внутри, как в лёд. Внутри всё было выжжено, опустошено. Даже слёзы не хотели идти, осталась только ломота в груди и невыносимое ощущение: всё, что было жизнью, оборвалось навсегда. Только тогда, в этой неподвижной ночи, впервые за много лет Марина позволила себе беззвучно выдохнуть и заплакать. Не так, как плачут на публике, не для кого-то, а сама для себя, коротко, отчаянно, будто с этим криком вырывается наружу вся невозможность жить дальше, как раньше.

В гостиной Ольга Николаевна снова заговорила о Дмитрии. Голос сделался мечтательным, с едва заметной тенью упрёка.

— Вот бы он сейчас был здесь… Он бы всё устроил, нашёл нужные слова, помог каждому.

Взгляд её скользнул по комнате и задержался на Александре. Сравнение было слишком явным. Александр уловил это, выпрямился и без слов вышел в коридор, не желая продолжать немой спор.

Татьяна Игоревна уже собирала свои вещи и легонько подтолкнула Марину.

— Пойдём, доченька. Ты устала. Завтра надо быть свежей.

Марина поднялась. Тело словно налилось свинцом. На пороге она оглянулась. Кто-то громко сокрушался, кто-то молчал, кто-то уже торопился домой. Каждый проживал утрату по-своему. Её собственное горе будто растворилось в общей массе приличий и дежурных слов. В коридоре Марина машинально провела пальцем по бледной полоске на безымянном пальце, следу от кольца и поймала себя на том, что вновь прикусила внутреннюю сторону щеки.

В ту ночь, когда погиб Дима, она набрала номер матери. Пальцы дрожали, сердце стучало где-то в горле, но тянуть было нельзя.

— Алло, — сонно и раздражённо откликнулась Татьяна Игоревна. — Марин, что случилось. Почему так поздно.

Марина закрыла глаза. Слова всё равно прозвучали чужим, плоским голосом.

— Мама… Димы больше нет. Он погиб.

Пауза на другом конце тянулась мучительно долго. Потом прозвучал резкий вдох, и слова посыпались скороговоркой.

— Господи… Как это нет. Что ты говоришь. Вот беда… Такая надежда была, всё так хорошо складывалось… Думала, ты наконец обустроишься, а теперь что. Всё сначала… Ты держись, конечно, но что мы теперь будем делать. Я всем рассказывала, какой у тебя муж, все завидовали…

Марина почувствовала, как внутри всё сжалось, будто пустая банка зазвенела от чужой, не её боли.

— Мама, мне очень плохо, — прошептала она.

— Плохо… — откликнулась Татьяна, и в голосе было больше сожаления о несбывшемся, чем тепла. — Главное держись. И, пожалуйста, не вздумай кому-нибудь что-то рассказывать лишнее про их семью. И не плачь. Завтра придётся всем показываться, лицо береги.

Где-то между этими фразами Марина поняла, мать оплакивает не мужа дочери и не её боль, только свою сорвавшуюся надежду. Мысли матери становились всё громче, мельчали в советах, сливались в гул. Марина смотрела в темноту и думала одно. Похоже, теперь она совсем одна.

Ночь была такой тихой, что в гостиной слышно, как часы отмеряют минуты одиночества. Лежа в постели, Марина уловила знакомый пустой спазм в животе. За весь день она не съела ни крошки. Накинув кардиган, босиком прошла по коридору. Лунный свет заливал кухню, превращая привычные предметы в мягкие серебристые силуэты. Включать свет не хотелось.

В холодильнике нашёлся завёрнутый в плёнку пирог. Она отщипнула кусок прямо руками. Холодная, сочная корица вдруг показалась почти роскошью. Нащупала лимон, залила кипятком. Движения были автоматическими, как ночной ритуал. Села на пол, облокотившись о кухонный остров, и ела торопливо, с набитыми щеками, глядя, как лунный блик дрожит на стене. На минуту стало легче.

Наверху послышались неторопливые шаги. Скрипнула лестница. Дверь кухни приоткрылась. В проёме возник Александр, треники, старая футболка, растрёпанные волосы, вид человека, уверенного, что в этот час дом принадлежит только ему. Он зевнул, подошёл к холодильнику и, не оборачиваясь, пробормотал вполголоса.

— Чем угощают приличных людей ночью. Рыбный салат… вчерашний оливье… Сыр в два часа, смело.

Марина едва сдержала смешок. Он уже захлопывал дверцу, когда краем глаза заметил тёмный силуэт у пола, отражение глаз, и вздрогнул так, что чуть не уронил банку с огурцами.